Волга-матушка река. Книга 2. Раздумье

Так думал он и теперь, намереваясь изложить перед академиком «свою точку зрения», но в эту минуту в кабинет вошла его жена Полина и еще с порога заговорила:

— А я знаю… знаю, что понадобилось Ивану Евдокимовичу.

— Откуда, Полина Лазаревна, знаете? Сорока на хвосте принесла? — Иван Евдокимович привстал и вежливо пожал руку, делая вид, что целует ее.

У Полины нос кувалдой, и если бы не глаза — большие, серые, с поволокой, всегда ласково смотрящие, — если бы не такие зовущие глаза, она была бы уродливой. Глаза красили ее лицо, красил его и румянец, густой и яркий, и еще красили волосы, пышные, все в кудерьках. К тому же она была умна, энергична и, говорят, держала в руках своего мужа Степана Рябова крепко: как лихой наездник коня. Признаться, одно время Иван Евдокимович был в нее влюблен и вскоре после смерти первой жены собирался даже предложить ей «руку и сердце», но на пути встретилась Анна Арбузина, и все пошло в другую сторону.

— Так какая же сорока вам на хвосте принесла? — с еле заметным замешательством повторил Иван Евдокимович.

— Я была в Аннушкином саду. И поняла: микробиология должна прийти на помощь.

— Полезная бактерия, хотите вы сказать?

— Антибиотики, — неизвестно для чего пояснил Рябов.

Академик к Шпагову:

— Подмигивайте же Полине Лазаревне, вы!

— Все подмигивает? Он у нас такой, — быстро вмешалась Полина и ответила академику: — Есть у нас бактерия, вы ее знаете: обогащает почву. Миллиарды этой бактерии мы и пустим на площадку Аннушкиного сада. Что на это скажете, Иван Евдокимович?

Академик некоторое время молча смотрел в окно, затем тихо попросил:

— Я вас очень прошу: возьмите сад под свое наблюдение, Полина Лазаревна. Дайте бактерию, химикаты и восстановите сад.

Рябов вздрогнул всем своим тучным телом, словно бегемот, выбравшийся из воды на сушу: значит, академик решил из кабинетика прочь, на народ. Ох, как этого не любит Рябов! Тут, в кабинетике, ошибся, — взял да и снова начал опыт, а там, на глазах у людей, да еще с колхозным добром…

И он попытался воздействовать на академика:

— Но ведь сад-то Аннушкин. А она…

— Моя жена… И что же? — в упор разглядывая его, сказал Иван Евдокимович.

— Болтовня пойдет в ученом мире, — глотая слова, вымолвил Рябов.

— Болтовня? Мы средства и силы собираемся тратить не на Анну Арбузину, жену академика Бахарева, а на сад. — И он обратился к Шпагову: — Свяжите меня по телефону с Яковлевым или Горшковым — они бывшие помощники Мичурина, оба ныне профессора. Вот как, Шпагов, настоящие помощники работают: сначала ученики, а потом сами профессора…

Вечером, когда солнце, весь день яростно палившее степи, как бы еще подбавило лучей — ярких и до того горячих, что казалось, они сейчас прожгут землю насквозь, как папироса прожигает сукно, — в этот час академик разговаривал с Горшковым, убеждая прислать вагон посадочного материала.

— Пятилеток. Прошу пятилеток. Сам хочу в полупустыне развести сад. Сам, — не моргнув, врал академик, считая, что такое вранье пойдет на пользу. — Сам. Понимаете? Ну, вот если бы Мичурин у вас такое попросил? Сделали бы? А я ведь тоже ученик Мичурина… только раньше вас к нему в ученики попал. Пятилеток гектаров на пять? Нет, на десять. С пятком и возиться не стоит… Тороплюсь? А как же? Двухлетки надо ждать пять-шесть лет, пока они плодоносить станут. Пятилетки — от силы два года. А я — то ведь уже не молодой. Вот так-то. Деньги и человека вышлю завтра же… Шпагов к вам приедет. Он человек пробивной… Нет, не продувной, а пробивной… Спасибо. Заранее спасибо.

Положив трубку, Иван Евдокимович сначала задумался, а потом сказал Шпагову:

— Завтра отправляйтесь в Мичуринск. Загляните в Разлом. Запаситесь доверенностью от колхоза и райисполкома. Пользуйтесь, пока вам доверяют, молодой человек. Сегодня я с правлением колхоза поговорю. Уверен, одобрят. Затем вышлите на площадку нового сада ямокопатель. Стоит он у вас, заржавел. Отправьте его на площадку, это ускорит дело. — И академик пошел по лабораториям отделения, вникая в дела, оживленный, улыбающийся, чего с ним за последние недели не бывало: «лекарство» для Аннушки найдено.

— Мне теперь только курить махорку, да и сплевывать через плечо. Так вот, если хочешь себе такую же концовку, держись моей линии, — говорила Мария Кондратьевна, стоя на крылечке и глядя, как из-под сарая Елена выводила оседланного коня, которого пригнали ей с фермы.

Привязав коня-степняка к забору, Елена подтянула подпругу и похлопала коня по шее.

— Голубчик! Сейчас понесемся. — Затем поднялась по ступенькам, намереваясь зайти к сестре, которой после обтирания и глюкозы, а особенно после встречи с сыном стало немного лучше: она открывала глаза, осмысленно смотрела на Марию Кондратьевну и даже пыталась заговорить, что ей та категорически запретила.

Елена задержалась на крылечке и вдруг ярко вспомнила прошлогодний осенний день, когда она встретилась здесь с Акимом Моревым. Тогда она невольно взглянула ему в самую глубину глаз, подумав: «А ведь он еще и красивый». Аким Морев видел, что Любченко ухаживает за ней и она сама, казалось, благосклонно принимала его ухаживание. Смутившись, он спросил:

— А он-то как же? А?

Елена, поняв, о ком речь, ответила:

— Иногда кажется: поднялся ты на гору, а осмотришься — бугорок под ногами.

«Да еще каким отвратительным оказался этот «бугорок»: Любченко жену и четверых детей бросил где-то на Урале… А тут болтает, что холост, — с неприязнью подумала она теперь. — Поддайся такому, как Любченко, и изуродует… Или — тому же Ермолаеву… Красивый мужчина. И тоже женат. А ведь мне не сказал, что женат… Говорит: собираюсь ехать учиться в Москву, жизнь холостяцкая в степи надоела… К чему? Зачем? И смотрит, смотрит на меня… А может, это мне подосланная от Любченко наболтала, что Ермолаев женат? Что-то, судя по его честным глазам, не похоже это на него».

— О чем задумалась, Ленушка? — спросила Мария Кондратьевна.

— Есть над чем, — смеясь, ответила Елена, но за этим звонким смехом Мария Кондратьевна почувствовала такую тоску, что не сдержалась, наклонилась к Елене и прошептала:

— Голубушка, решайся: Любченко не по душе, выходи за Ермолаева. Красивый мужчина, умница. Не упускай!

— Но ведь он женат.

— Кто это тебе набрехал? Был женат. Такая вертихвостка попалась… сбежала от него с каким-то музыкантом. Теперь бобыль.

— Я сейчас, — сказала Елена и пошла в дом.

Здесь, в домике, она обошла все комнатки, кухоньку, заглянула к сестре, погладила обеими ладонями ее лицо, но так, чтобы не разбудить, и вскоре вышла на крылечко, уже переодетая: на ней синие широкие шаровары, сапожки на высоком каблуке, шляпка перевязана голубым шарфиком. Сбежав с крылечка, она легко, точно кошка, прыгнула в седло. Конь, дремавший у забора, затанцевал, стуча точеными, как стаканчики, копытами.

— Прощайте, Мария Кондратьевна. Спасибо за совет! — крикнула Елена и пустила коня прямо в степь, через невысокий забор из кирпичей самана.

Долго смотрела Мария Кондратьевна на всадницу, мчавшуюся по степи с развевающимся над головой голубым шарфиком… И впервые за эти годы у нее, женщины внешне грубоватой, скатились по увядающим щекам слезинки…

А Елена в открытой степи дала коню волю, и тот пошел галопом, выбрасывая воздух из раздутых красноватых ноздрей. Елена же, чуть склонившись всем туловищем на левую сторону и не обращая внимания на бег коня, зная, что он сам найдет дорогу на ферму, машинально похлопывала плеткой по голенищу сапожка, думая:

«Да, да, Мария Кондратьевна права: одинокая жизнь ужасна. — И тут она вспомнила Люсю, дочь Егора Пряхина, только что окончившую институт. — Мне она как-то плакалась. Ей-то ведь и двадцати пяти нет, а она плакалась: «Засохнешь здесь, в пустыне, одна, как засохла березка у нас на лимане». Верно, засохнешь. А может, и вовсе не надо искать «истукана»? Может, проще надо? Не Аким, так Ермолаев, не Ермолаев, так Любченко. В самом деле, чем плох Любченко? Директор совхоза, красивый, неглупый. Пьет? Так перестанет. Ох, нет, нет. Я хочу… я хочу его видеть, Акима. Обещал быть… Вот сейчас мы прискачем с Голубчиком, а Аким уже там, поджидает меня. Идет мне навстречу».