Поручик Ржевский или Любовь по гусарски

   Под его строгим взглядом корнет Васильков покраснел, как девица, которую застали в неглиже.

   - Простите, граф, я, право же... я здесь случайно... адрес перепутал... Думал, здесь гостиница, а вышло совсем наоборот.

   - Но почему вы сидели в шкафу и к тому же разутый?

   - Так я принял шкаф за нумер, и, собираясь лечь спать, снял сапоги. Я всегда без сапог сплю.

   - Ну что ж, корнет, складно врете, - покачал головой Долбухин и обратился к Давыдову. - А вы, Денис Васильевич, что скажете?

   Гусар вскинул голову.

   - Вы знаете о моей впечатлительной натуге, ггаф! Я поэт, и не стыжусь этого. Я хотел написать поэму о вашей бабушке. И движимый более своими чувствами, нежели гассудком, я...

   - ...решили заявиться к ней среди ночи, - язвительно закончил за него Долбухин.

   - Свидание, как в романе, - усмехнулся Ржевский.

   Граф тотчас повернулся к нему.

   - А вы, поручик... у вас что за причина?

   - Любовное рандеву.

   - С моей бабкой?!

   - Вы рехнулись, любезный! Хоть я и охоч до дам, но не до такой же степени. - Ржевский брезгливо покосился на покойницу. - У меня была интрижка с ее воспитанницей.

   - Но у графини никогда не было никаких воспитанниц!

   - Да? Ну, стало быть, со служанкой. Какая разница? В темноте не разберешь.

   - Хорошо, допустим. Но как же вы тогда очутились в спальне графини?

   - Вы хоть и внук, граф, но все же не мальчик! Могли бы и сами догадаться. Мы играли со служанкой в жмурки. Я стал ее искать, заблудился среди комнат, забрел сюда, залез под кровать и уснул.

   - Вгешь, Гжевский, - засмеялся Давыдов. - Чтоб ты заснул на любовном свидании? Ни за что не повегю!

   - Иногда и от женщин не мешало б отдохнуть.

   - Хватит врать, господа, - устало заявил Долбухин. - Мы все прекрасно понимаем, о чем идет речь. Но... графиня мертва, и свою тайну она унесла с собой.

   - Не надо было грозить ей пистолетом! - вдруг крикнул Васильков, подскочив к Давыдову. - Это вы всё испортили, Денис Василич!

   - Я?! Помилуйте, бгатец, - возмутился тот. - Пистолет был незагяжен.

   - Но она об этом не знала!

   - Может, и не знала. Но она ведь не стала пгосить, чтоб я его убгал.

   - Конечно! Она же язык со страху проглотила.

   - Язык она проглотила, когда вы, любезный корнет, предложили ей выйти за себя замуж, - вступился за приятеля Ржевский. - Забыли, как хотели с ней переспать?

   - Ложь! - взвизгнул Васильков. - Я ее и пальцем не тронул. Только сапоги снять успел.

   - Вы, что же, сапогами ее били? - возмутился Долбухин. - Отвечайте, корнет! Да как вы посмели?!

   - Вы бы, уж, лучше помолчали, граф! - в истерике заорал Васильков. - Это вы ее запугали. При вас она умерла!

   - Но я, кажется, ей ни сапогами, ни пистолетом не грозил, - развел руками Долбухин.

   - Вы запугали ее до смерти. Представили нас всех как последних негодяев. "Снежную бабу из вас сделают", - передразнил Васильков. - "Говори, бабка, где деньги!"

   - Так это же была шутка.

   - Ничего себе шуточки! Граф, вы убийца! Взгляните на эту несчастную старуху. Она бы еще жила до ста лет. За что вы ее убили?

   Тут все посмотрели на покойницу, и в комнате повисла жуткая тишина.

   За дверью стали слышны приближающиеся шаги.

   - Держу пари - майор Котлярский, - тихо произнес поручик.

   - Ставка? - уточнил Давыдов.

   - Пять бутылок шампанского и три водки. Пошло?

   - Идет. Газбейте гуки, когнет.

   Васильков в сердцах ударил по рукам спорщиков и явно перестарался. Ржевский хотел было в ответ вмазать ему кулаком по носу, но Давыдов удержал.

   - Т-с-с, господа, - прошипел граф.

   В дверь робко постучали.

   - Да, да? - откликнулся Долбухин, подражая голосу графини.

   В проеме показалась красная физиономия... майора Котлярского!

   - Майор, вы опоздали! - сказал граф.

   - А что, дорогие мои? - побормотал тот, совершенно растерявшись. - Я, кажется, не к стати?

   - Не знаю, как другие, а я очень рад вас видеть, - сказал Ржевский, подмигнув Давыдову.

   - Входите, раз уж пришли, Афанасий Сергеич, - проворчал Давыдов. - Шапку только снимите.

   - А чего?

   - Графиня... скончалась, - шмыгнул носом корнет.

   Котлярский испуганно перекрестился.

   - Между прочим, старушка любила выпить, - сказал Долбухин, чтобы разрядить неловкое молчание.

   Он взял с этажерки графин с вином, и, раздав каждому по рюмке, наполнил их до краев.

   Все продолжали молчать, уставившись на свои рюмки.

   - Поручик, может, вы скажете? - предложил граф.

   - Господа офицеры, - сказал Ржевский. - Взбодритесь! Графиня должна быть счастлива, что у ее одра собралось столько отпет... отменных мужчин. Она сейчас смотрит на нас с небес и радуется.

   - Черта с два! - всхлипнул Васильков. - Вы бы на ее месте радовались?

   - Вы зелены, корнет! Я старше вас и знаю женщин.

   - А вы уверены, поручик, что душа ее сейчас на небесах? - задумчиво обронил Долбухин.

   - Ну, ежели она попала в ад, тем только лучше. Значит, рано или поздно я непременно узнаю ее тайну.

   - Это почему же? - встрепенулся Васильков.

   - По мне в преисподней давно черти плачут!

   Глава 19

   Идеальная женщина

   - Три тысячи чертей! Мадемуазель, если вы всерьез полагаете, что после всего произошедшего этой ночью, я поскачу с вами под венец, - вы напрасно обольщаетесь. Если бы я женился после каждого такого случая, то уже содержал бы целый гарем. Но я не персидский шах!

   Так говорил в январе 1812 года поручик Ржевский, проснувшись в теплой постели Сусанны Анечкиной - далеко не первой дамы, соблазненной им за последний месяц, с тех пор, как он вернулся из Москвы в расположение своего эскадрона, в уездный город N.

   - Поручик, - улыбнулась Сусанна. - Не торопитесь надевать штаны. Я вовсе не собираюсь за вас замуж. Я пошутила.

   - Да? - Ржевский опять забрался под одеяло. - Тогда и впрямь спешить некуда.

   Спальню огласили звуки страстных поцелуев.

   - О, поручик, в любви вы - генерал! - в восторге воскликнула Сусанна.

   - Да, голубушка. Хоть я и не персидский шах, но запала мне хватит на целый гарем.

   - Я это чувствую... Ах, поручик, поверьте, вы не должны принадлежать ни одной женщине. Это было бы слишком несправедливо по отношению к остальным.