Студентка с обложки

— Извини! — говорю я. — Забыла.

Ро пропускает мои извинения мимо ушей и внимательно принюхивается.

— Пахнет хлоркой, — объявляет она.

Схватив со стола очки в оправе «кошачий глаз», она подходит ближе. Ее темные глаза широко распахиваются и моргают.

— Эмили, ты только что плавала?! — недоверчиво спрашивает она.

— М-м…

Еще шаг. Ро нюхает мокрую прядь волос.

— Да, точно! Почему не приняла душ? Мама родная, да ты вся обдолбанная!

О боже…

— И не отпирайся! — Ро грубо хватает меня за подбородок. — У тебя зрачки размером с монету!

Мое сердце, которое и так бьется часто, заходится. Говорят, стилисты и парикмахеры всегда чувствуют синтетику под кожей: исправленный нос, увеличенные губы… Как видно, их нюх распространяется и на кровоток.

Ро выпускает мой подбородок и качает головой:

— Эмили Вудс, не смей больше принимать наркотики, слышишь? — говорит она и ведет меня в душ.

После разговора с Ро я решила, что хорошего от этого дня ждать нечего. А получилось совсем наоборот. Гретино «лекарство» вселяет в меня такую эйфорию, что от замечаний Тедди я не расстраиваюсь, а исправляюсь. После обеда, когда мы перестаем принимать кокаин и эффект наркотика ослабевает, получается еще лучше. От усталости я становлюсь менее дерганой, двигаюсь более плавно, принимаю более четкие позы.

— Хорошо! — Голос Тедди едва скрывает удивление. — Очень хорошо!

Действительно хорошо. Но потом съемки заканчиваются, мы едем в аэропорт, и у меня начинается ломка. Это уже не так хорошо.

Мы в аэропорту, и я хочу только одного — свернуться в комочек и замереть, но не могу. Правда не могу. Мне нужно думать об учебе. О сессии. Я должна учиться в самолете!

Я вытаскиваю Грету из очереди на проверку документов.

— Грета, мне нужно еще!

Она секунду пытается понять, о чем я.

— А, нет, крошка. У меня кончился! Больше нет.

Стерва! Она все врет, я точно знаю! Я стискиваю ее руку.

— Грета, я тебе заплачу!

— Эмили, у меня нету! Извини! — говорит она, высвобождаясь. — Я бы поделилась!

Я залпом выпиваю две чашки кофе и две диетические колы, надеясь, что это поможет. Где там! Я падаю ниже, ниже, ниже, так низко, что не просыпаюсь до самой посадки, пока мужчина, сидевший у окна, не перелезает через меня к выходу. Черт! Я иду к себе в комнату и зубрю. Черт! Черт! Я иду в библиотеку и снова зубрю. Черт! Черт! Черт! Я зубрю всю ночь.

Этого мало. В голове все смешалось. Уна, кто такая Уна — она хорошая или плохая? Король Артур, а ты что тут делаешь — разве ты не в четвертом вопросе? Кто это сказал, Рафаэль или Габриель? Габриель! Помогите, шепчу я и стучу карандашом по учебнику. Помогите мне. Кто-нибудь.

Глава 11

ПРОСТО БОЛЬШОЙ ОБЛОМ

Санта Клаус увлекся домашним хозяйством. Кроме традиционных рождественских подарков (шерстяные носки ручной вязки, ботинки фирмы «Биркеншток» новейшего оттенка ржавчины) в Балзаме меня ждали два вязаных крючком кашпо, аппарат для приготовления йогурта и набор из трех оригинальных сортов муки: амарантовой, гречневой и полбяной. Для жизни в общаге лучше не придумаешь.

К несчастью, я выбираю подарки не лучше. Мама всегда восхищалась ремеслами горных деревень северного Таиланда, так что ей очень понравилась хмонгская подушка, которую я нашла в сувенирной лавке Американского музея народных промыслов. Другие попытки порадовать ближних не так удачны. Томми крутит носом при виде майки с «Джайантс» («И с какой радости я буду болеть за ньюйоркцев?!»), Кристина искренне недоумевает, что делать с подаренной кепкой («Ой, блин, бейсболка с пуговичками!»). И ей все равно, что такая же была в «Вог». Да тут еще отец… Я привезла ему кучу сувениров из Нью-Йорка, в том числе купленную на Таймс-сквер футболку с надписью: «Это не лысина, а солнечная батарея секс-машины!». Я пошутила. А он взял ее и надел.

Мы с Томми выживаем, как обычно: он выжимает штангу, я болтаю с Кристиной, а когда она уезжает с родителями на остров Каптива, ною и жалуюсь на скуку. Неразумное поведение, потому что мама тут же предлагает способы заполнить время, один увлекательней другого: «Слушай, а давай распакуем твою новую полбяную муку и проверим на этом рецепте равиолей?» или: «Хорошо бы, чтоб кто-то помог расчистить в приюте подвал!»

— Ладно, — соглашаюсь я на второе. Потому что знаю: еще немного, и от сидения взаперти я волком взвою. — Ладно, поехали.

В машине мама включает радио. Репортер вкрадчивым голосом порнозвезды рассказывает о крушении самолета «Пан-Американ» над Локерби. Я смотрю в окно.

Представьте себе зиму в Висконсине. Если вы видите идиллическую сельскую местность под толстым снежным покрывалом, значит, вы никогда тут не были. Да, иногда тут идет снег, но обычно январь выглядит приблизительно как сейчас: дикий холод, небо серое, поля голые и бурые, если не считать редких обледенелых стеблей кукурузы.

Мама делает радио тише и напряженным голосом говорит:

— Я видела, ты получила письмо.

Мой пульс учащается. Да, конверт — тоненький, который разрывают сначала по бокам, потом сверху — прибыл три дня назад. Я обнаружила его на лестнице. Где и оставила. На следующий день письмо оказалось на моей кровати. Я спрятала его в ящик прикроватной тумбочки, но ранним утром на следующий день не могла спать и совершенно глупо его открыла. С тех самых пор он лежит у меня на самом дне рюкзака.

— Какое письмо? — говорю я.

— Из Колумбийского.

— А! Да! Хорошие новости. Меня приняли.

Мама даже не улыбается.

— Твои оценки, как я понимаю.

— Верно.

— И как они?

— Нормально.

— Какие они?

— Средние.

— Нельзя поконкретнее?

— Мама! Это что, игра в двадцать вопросов? — огрызаюсь я. — Я же сказала, нормальные! Я точно не помню!

— Скажи приблизительно.

Сгущается туман. Мама включает дворники. Я оглядываю дорогу, как загнанный зверь. Мы уже больше чем в пяти минутах от дома и движемся со скоростью сорок миль в час. Я в ловушке.

— Эмили, приблизительно!

— В основном «С»… и одна «D» с плюсом.

Мама крутанула руль, чтобы не врезаться в почтовый ящик. Когда машина выравнивается, я замечаю, что ее пальцы побелели, а скулы пульсируют в такт сжимающимся челюстям.

— Ну погоди, все отцу расскажу! — бормочет она.

Это вранье чистой воды, и мы обе это знаем. Мой отец, подписчик журнала «Хай таймс»^[56], ходит повсюду в футболке, где написано, что он секс-машина. Его девизом могла бы быть фраза «Расслабься, чувак!», если говорить его языком, и «Не парься», если говорить моим. Нет-нет, начальник семьи Вудсов здесь, в выцветшем комбинезоне, с волосами, собранными в растрепанный узел в стиле Кэтрин Хепберн. Она будет сотрясать воздух штампами, пока не найдет, что сказать. А я пытаюсь принять испуганный вид, чтобы вызвать жалость.

Потом целю выше.

— Мам, в Колумбийском правда трудно учиться. Я, наверное, была к этому не готова.

— Как же получилось, что на аттестации по английскому ты получила самый высокий балл?

Блин! Черт…

— Именно это меня больше всего удивляет, — продолжает мама. Уже кричит: — Ты получаешь по этому предмету «С»…

— С плюсом.

— А значит, на экзамене тебе поставили «D». У тебя, Эмили Вудс, «D» по английскому! Знаешь, никогда не думала, что доживу до такого!

Вообще-то «D» с минусом, хотя узнаю я об этом не раньше следующей недели, когда возьму работу из картонной коробки перед кабинетом преподавателя. Оценка будет написана красными чернилами на внутренней обложке. Под оценкой приписка: «Вы были моей самой способной студенткой. Что случилось?»

Туман превратился в дождь. Дворники засновали быстрее.

— Эмили, и ты, и я знаем, что эти оценки ничего не говорят о твоих умственных способностях, но многое — о твоей работе моделью.