Узор из шрамов (ЛП)

— Грасни, перестань ходить туда-сюда.

Она развернулась; ее платье приподнялось и медленно опустилось.

— Извини. Я просто…

Прежде я никогда не видела, чтобы она не могла найти слов.

— Грасни, что?

Она подняла веснушчатую руку и закрыла ладонью глаза.

— Я хочу, чтобы ты для меня прорицала.

Я засмеялась, она — нет.

— Нола. — Она все еще не опускала руку, закрывая все, кроме рта. — Не усложняй еще больше.

— Я… ладно. Это… — Теперь мне было трудно подобрать слова, а в животе стало холодно и тяжело. — Это как-то связано с твоим братом? — Я знала, что он присоединился к группе повстанцев в северном Лорселланде, чьи правители запрещали народу прорицать и даже говорить об этом. Грасни рассказывала мне о вещах, о которых иначе я бы не узнала: о политике, несправедливости, насилии и скандалах за нашими стенами.

— Нет, это… — Она опустила руку. Ее глаза сияли, но не от смеха — от голода, который делает людей беспомощными и жадными. — Кое о ком другом — об одном стражнике. Силдио.

— Мужчина. — Мой голос оказался жестче, чем я ожидала, но внутри все похолодело. Я без зазрения совести использовала свои проклятые глаза и слова, прорицая для Селеры и других людей, которых я не знала и о которых не беспокоилась, но Грасни? — Ты хочешь, чтобы я смотрела твой Узор и Путь из-за мужчины?

— Знаю, я тебе даже не намекнула, никогда о нем с тобой не говорила, но мне было слишком стыдно; меня волнуют серьезные вещи, я сильнее, умнее, чем все это — но на самом деле нет, Нола. — Она глубоко вздохнула и подняла глаза к потолку. — Пожалуйста, не смотри на меня так, словно я отрастила хвост. Не заставляй меня еще и клыки отращивать. Тогда я начну говорить глупости, и…

— Подумай об этом, — сказала я. — Подумай о правиле, которое ты нарушаешь и о котором всегда напоминаешь детям. «Вы для этого слишком важны» — помнишь?

— Когда это ты беспокоилась о правилах?

— Речь не обо мне! Речь о тебе, о том, что важно для тебя! А кроме того, ты всегда высмеивала девушек, которые приходили к тебе и спрашивали о любви.

Она улыбнулась так, как я никогда раньше не видела — едва заметно и осторожно.

— Что ж, теперь пришла твоя очередь смеяться.

— Грасни, пожалуйста! — Еще одна мольба, хотя я понимала, что толку от этого не будет.

Из складок широкого платья она вынула медное зеркало. Оно было маленьким (уместилось на ладони). Десять лет назад Грасни привезла его сюда из дома. С ним она прорицала в свой первый раз, когда об этом попросил ее брат (у него не было дара, но он отчаянно его хотел). Она передала мне зеркало, и я его взяла. Провела пальцами по краям и, несмотря на страх, ощутила живое предвкушение.

— Скажи мне, Нола, — произнесла Грасни. — Скажи, куда приведет меня Путь.

После Селеры образы Грасни были яркими. Цветы ликаса и водопад, улыбающаяся женщина и толстые пальцы младенца. Здесь были тени, но лишь по краям.

Когда яркость ушла, я подняла глаза. Грасни прислонилась к стене. Она была бледной; темно-красные и коричневые веснушки выглядели серо-синими. На коже плясали и другие пятна, остатки моего видения, которые скоро должны были исчезнуть вместе с головокружением. Я хотела улыбнуться, попыталась, но ничего не вышло.

«Ты будешь счастлива».

— Я видела море теней. Грозовые облака и молнии.

Ее плечи опустились.

«Ты обрежешь волосы: они будут короткими, кудрявыми, и тебе это пойдет».

— Пустая колыбель.

«О нет. Пустая колыбель? Она никогда в это не поверит, решит, что я преувеличиваю, чтобы над ней посмеяться». Но она отвернулась. «Нет, это неверные слова, это ложь».

Как правда могла так громко звучать у меня в голове и не вырываться наружу? Где пути, которые он изменил и обрезал? Я должна была их найти. Я потянулась внутрь, чтобы увидеть, почувствовать, но там не было ничего, кроме белой боли. Это происходило при всех моих попытках, и я останавливалась — до сегодняшнего дня. Но теперь это было важно: она — мой друг.

— Море теней, — Грасни вновь улыбалась. Эту улыбку я знала: ее кривая «ну конечно». — Кажется, я поняла, где это. Обещаешь меня там навестить?

— Грасни, — сказала я, — прости, — хотя она все равно не понимала, что я имею в виду.

А потом с внезапностью, уничтожившей головную боль, я поняла, что должна сделать.

— Теперь моя очередь.

Она нахмурилась.

Я встала, подошла к ней и вложила в руки зеркало.

— Возьми. Посмотри мой Узор, как я смотрела твой. С того самого утра, как ты пришла ко мне с бабочками-заколками, мы все делали вместе. — Мое возбуждение было как ветер, вырывавший слова изо рта. Почему я не подумала об этом раньше? Почему? Неужели я стала такой ленивой и довольной лишь потому, что жила в замке (а не в борделе и тем более не дома), потому, что у меня был друг, а король знал мое имя? Потому, что я тоже не хотела нарушать правила прорицания?

«Нет, — сказала я себе, сжимая дрожащие руки, словно это могло меня успокоить, — просто время еще не пришло. Грасни должна была показать этот Путь, и сегодня она это сделала. Все идет, как должно, и я рада».

— Я скажу тебе то, что говорила детям, — ответила Грасни. — Ты отдаешь, а не берешь. Не делай этого только потому, что так сделала я.

— Нет, это не поэтому. Правда, я хочу, чтобы ты посмотрела. Мне нужно. Пожалуйста, Грасни. — Опять эти слова. Я затаила дыхание.

Она долго не сводила с меня глаз. В тишине пела птица. Скоро в молодой траве появятся яичные скорлупы, а иногда и сами птенцы, выпавшие из гнезда прежде, чем их крылья успели вырасти.

— Дело не в мужчине? — наконец, спросила она. — Потому что хотя бы у одной из нас должны быть возвышенные мысли.

Она хотела, чтобы я посмеялась.

— Может быть, — сказала я. — Не знаю.

Она кивнула. Еще раз взглянула на меня серо-карими глазами и села на стул, держа зеркало в левой руке.

— Скажи мне. — Так странно было говорить эти слова. Даже их звучание было необычным. Я часто слышала их, но теперь они казались мне новыми. — Скажи, что меня ждет.

Она склонила голову. Я видела ее глаза: зеркало было маленьким и таким старым, что отражение кривилось и расплывалось. Я отошла. Голова кружилась сильнее. Ноги уперлись в кровать, и я резко села. Прежде только Телдару делал это для меня (со мной), и я не могла сказать об этом Грасни. Я не могла сказать ей ничего важного — но может быть, теперь она увидит? Может, мне не понадобится голос, перо, чернила и бумага. Я вцепилась пальцами в грубую гриву тряпичной лошади и ждала, когда она поднимет глаза.

Когда она посмотрела на меня, ее глаза были черными. Я не ожидала, что удивлюсь — так было всегда, когда провидцы погружались в видения. Но Грасни видела Иной мир — мой, — и я с шумом выдохнула, отодвигаясь. Она смотрела на меня; шуршали листья, пела ночная птица, а мое сердце стучало в надежде, заглушая любые звуки. Она не двигалась, пока черный цвет не ушел, сменившись карим, и мигнула. Ее рот раскрылся, ноги вздрогнули, и зеркало выпало, звонко ударившись о пол.

— Грасни? — Мой голос сорвался.

Она облизала губы. Я подумала, что ей надо попить из кувшина у кровати, но не могла шевельнуться.

— Скала, — произнесла она хриплым шепотом. — Скала с торчащими ветвями, обожженными, черными и голыми. Не знаю, где я была. Это не твое прошлое и не твое будущее. Это… сейчас? — Она встала, но не выпрямилась; ее спина была сгорблена, как у старухи.

Я тоже встала и бросилась к ней. Старуха и пьяная — прекрасная пара.

— Ты кого-нибудь видела? — спросила я. — Кого-нибудь живого? Ты поняла, что… — Но слова застряли в горле, слишком близкие к невыразимой истине. Я протянула руки, но не успела ее коснуться: она попятилась назад.

— Что с тобой такое? — воскликнула она, повернулась и выбежала прочь. Я едва успела заметить ее слезы.

«Теперь никогда не будет, как раньше», подумала я и была права.