Узор из шрамов (ЛП)

Шли годы. В обществе Телдару держал меня рядом, но почти никогда не приходил один, и мне было так легко, что я не задавала вопросов.

— Не думай, что я о тебе забыл, — сказал он мне однажды. Мы прогуливались вокруг пруда; как обычно, я чувствовала на себе взгляды учеников, открытые или косые, любопытные, злобные или восхищенные. Привыкнуть к этому было нетрудно. — Я не забыл, что мы должны сделать. Просто есть вещи, которые я сперва должен попробовать один. Планы надо строить внимательно и осторожно.

— А ты не можешь быть внимательным и осторожным, если рядом я? — Тогда мне было около семнадцати. О пышных кудрях Селеры я могла только мечтать, но отрастила такие же длинные волосы — густые, рыже-золотистые, они рождали в ней ревность.

— Нет, госпожа Чаровница, не могу. — С улыбкой он наклонился ко мне.

Грасни, должно быть, сказала Селере: «Наверняка он так повернулся, чтобы лучше тебя видеть. Точно, Лера: его пальцы шевельнулись! Он шлет тебе тайное послание!»

— Скоро твое время придет, — сказал он мне. — Не сейчас, но скоро.

Я привыкла это слышать, но не верила. В конце концов, шли годы. Какие бы отвратительные опыты он не ставил, возможно, они ему не удавались; возможно, он понял, что его мечты несбыточны, и просто не хотел в этом признаться.

Мне было хорошо. Люди мне завидовали. Страх, отвращение и злость остались в воспоминаниях. Я дружила с Грасни. Бутылочки и игрушки Ченн, даже записка Бардрема — я смотрела на них, но не думала. Короля Халдрина я видела редко, но когда он приходил в школу, то всегда обращал на меня особое внимание. Обо мне спрашивает король Сарсеная! В его королевстве был мир, мир и процветание. Возможно, Телдару забыл. Наверняка.

Я умудрилась привыкнуть к прорицанию, измененному проклятием, и он редко просил меня его использовать. Я боялась, что он заставит меня прорицать при дворе, но мои опасения не оправдались. Он велел обучать новичков (со временем их становилось все больше), а иногда приводил стражника или посудомойку, и восторг от прорицания уменьшал горечь от лживых слов. Это были невинные слова — так я себе говорила. Слова триумфа, когда я видела поражение; слова печали, когда видела радость. Мелочи, думала я, если вообще об этом думала. Ничего, что могло бы изменить глобальный Узор.

Но однажды весенним вечером ко мне пришла Грасни и попросила прорицать для нее.

Селера делала это годами. Это была игра, в которую она играла, не понимая правил, потому что ей нравилось, как в тот первый раз, когда я была безумной девочкой, рассказавшей ей о светловолосых детях с черными глазами. Она никогда не предупреждала о своем приходе — просто появлялась у дверей. Если со мной кто-то был (что случалось редко), она прогоняла их властным словом и взмахом красивой руки.

Она не сразу просила меня прорицать. Нет, сперва она должна была поговорить о Телдару.

— Вчера он меня поцеловал. На кухне. Расплел мои волосы, обернул ими ладони и понюхал.

— Как мило, Селера.

— Вчера вечером он уложил меня на траву, развязал лиф и целовал грудь.

— И она ему понравилась?

— Наконец, наконец-то, Нола! Он разбудил меня нежным поцелуем и был во мне; он двигался так медленно…

— Да, да, это замечательно, только не надо подробностей.

В тот последний раз я быстро потеряла терпение, но в других случаях все происходило дольше. Это была часть игры: Селера болтала о том, как именно он ее любил — в каком кресле, у какого дерева, — и ждала, когда я начну огрызаться. Я всегда это делала, вопреки решению, которое принимала, когда она входила в комнату. Я говорила себе, что огрызаюсь, потому что она невыносима, но за гневными словами было нечто другое, другие слои. Однажды я швырнула в нее бутылку, и она расхохоталась. Когда она ушла, я расплакалась и порезала пальцы о синие осколки, собирая их с пола.

После того, как она добивалась желаемого, огорчив или разозлив меня, Селера прислонялась к спинке стула (она всегда садилась на стул) и открывала крышку стола, где лежали мои восковые палочки и банки с зерном. Она мило улыбалась, пока я на нее смотрела, и мы обе не двигались, зная, что будет дальше.

— А теперь, Нола, прорицай для меня. Скажи, что меня ждет.

Она понятия не имела, почему я не могла ей отказать. Возможно, она думала, что я попросту на это не способна. А может, она вообще об этом не думала. Важно было лишь то, что она получала желаемое.

К этому я не могла привыкнуть. Каждый раз, когда я брала банку с зерном или воск, все внутри меня сжималось. Иногда мои руки дрожали, и она никогда не упускала возможности обратить на это внимание.

— Приятно видеть, что тебя так и переполняет желание прорицать.

— Переполняет старая свинина, которой мы ужинали.

Единственным утешением было то, что хотя слова, которые я ей говорила, были светлыми и приятными, видела я только тьму. Игранзи и Телдару учили меня рассказывать о самых сильных образах, если их было много, и я не знала, какой подходит больше. Но в видениях о Селере не было разницы — как я могла выбирать? Череп, огонь, наводнение, глаза с кровавыми слезами…

В них не было ни младенцев, ни музыкальных шкатулок, ни лебедей, но именно об этом я рассказывала своим проклятым голосом и внутренне улыбалась, думая о своих истинных видениях. Улыбалась, хотя сейчас меня передергивает от этих воспоминаний.

Тем весенним вечером, когда пришла Грасни, Селера уже уходила.

— Сегодня она великолепна, — сказала Селера, махнув на меня рукой. — Наверняка она расскажет тебе что-нибудь впечатляющее, если ты осмелишься попросить.

Я фыркнула. Грасни никогда не пришла бы ко мне ради прорицания. Она считала, что провидец не должен просить о том, чтобы кто-то смотрел его Узор: так говорили наши учителя, объясняя важность чистоты видения и сохранения силы. Селере нравилось нарушать правила. То, что Телдару знал об этом и даже поощрял, делало нарушения еще слаще.

Грасни верила, что видящий и видения должны быть отделены друг от друга. Она утверждала, что не хочет знать, куда ведет ее Путь. Она делала выговоры молодым ученикам, если мы находили их с кастрюлями воды и шариками воска, украденными из классной комнаты или из наших столов.

— Я знаю, что вы собираетесь сделать, — говорила она своим мягким, ворчливым голосом, а они съеживались при виде нас. — Но вы не должны. Все, что вам требуется знать о своем Пути, это то, что вы прорицаете другим людям. Вы отдаете, а не берете. Вы слишком важны. Понятно?

Селера брала. И просила меня ей помогать. Грасни никогда так не делала. До того вечера.

Но прежде она спросила:

— Почему ты все время ее пускаешь?

Селера ушла, оставив после себя аромат духов, которые отец присылал ей в крошечных пузырьках из далекой страны, где не было дождей. Духи пахли как срезанные и подгнившие цветы. После прорицания, когда все мои чувства обострялись, запах казался невыносимым.

— Она меня развлекает, — ответила я, едва ворочая языком.

Сегодняшние видения были беспорядочны, как всегда: отрубленная рука с изумрудами вместо ногтей; волк с кошкой в зубах. «Яблоня, — сказала я. — Женщина, танцующая у реки».

Я ждала от Грасни уже привычных резких и насмешливых комментариев, но она молчала. Она села, потом встала, подошла к кровати и вернулась к окну. Она смотрела на листья в лунном свете — после долгой, морозной зимы все они, наконец, раскрылись, — а потом вернулась к кровати. Я наблюдала за ней, вновь поражаясь тому, как плохо сидит на ней одежда. Она была цветущей молодой женщиной — тогда нам исполнилось девятнадцать, — но ее платья были слишком большими и бесформенными. (Однажды Селера сказала, чтобы она прекратила воровать из замка занавески). Глядя на Грасни, я всегда начинала чувствовать себя лучше, хотя из-за этого мне было стыдно.