Дажьбоговы внуки. Свиток первый. Жребий изгоев

— Докрасовался перед князем-то? — и, не дожидаясь ответа, добавил. — Перед девками красуйся в Тьмуторокани. А князь наш того не любит. На бою — иное дело…

Гонцы подскакали скоро — двое кметей из дружины самого Колояра Добрынича. Обоих их князь знал — на лицо, вестимо, не по имени. Попадались на глаза зимой в Тьмуторокани.

Вот он и возвращается обратно в Тьмуторокань с ещё большей силой, чем был раньше. И опять его ждут в городе.

Князь дождался, пока кмети поравняются с ним и нетерпеливо бросил:

— Ну?!

— На словах велено передать, княже, — передний кметь, совсем ещё молодой, едва года на три старше Шепеля, перевёл дыхание и выпалил единым духом. — Ворота отворены, тысяцкий ждёт, и вся тьмутороканская господа тоже. Против тебя один только князь Глеб Святославич с дружиной.

Ростислав удовлетворённо кивнул. Примерно этого он и ждал, теперь только надо поспешить войти в эти отворённые ворота, пока Глеб не спохватился. Выстоять против Ростислава, он всё одно не сможет — у опального князя сейчас дружина не меньше чем у самого Изяслава Ярославича, тысячи две с половиной наберётся — кубанцы и донцы, ясы и касоги, и вся Тьмуторокань за него, да и Корчев подсобит. А у Глеба в лучшем случае сотен пять. Но кровь проливать не хочется — чего зазря-то, когда можно и без того обойтись.

Город, как всегда, показался внезапно — просто выплыл из полупрозрачной туманной дымки. Ростислав всё никак не мог привыкнуть — русские города стояли обычно на высоком холме над рекой, ограждались от поля, от степи альбо от леса. А Тьмуторокань стояла на открытом месте — ни холма, ни валов.

Только каменные стены в три человеческих роста — остались стены ещё от греков, которые владели городом когда-то давно. Так давно, что и представить смутно.

Теперь стены эти уже не те — кое-где и пониже. И выделяются в них заплаты из иного камня, не греческой кладки — подновляли эти стены не раз после того, как гунны их обрушили. И немногочисленные русские рубленые избы возле каменных стен смотрелись непривычно, если не сказать — чуждо.

А всё же высятся в каменной Тьмуторокани русские терема — куда Русь пришла, туда она на века пришла.

Князь невольно залюбовался — он полюбил этот город с самой первой встречи, с первого быванья в нём; полюбил каменные мостовые широких улиц и кривые горбатые улочки с каменистыми дорожками, поросшие курчавым виноградником, где редкие избы и терема мешались с портиками и колоннадами; тающие в вышине тёмно-синие горы вдалеке, поросшие густым и матёрым корабельным лесом; полюбил сбегающие к воде пологие песчаные берега и угрюмые скалы над пучинами; лес корабельных мачт у каменных вымолов и рыбачьи лодки на синей морщинистой глади пролива. Непреходяща в сердце человека любовь к морю.

Тьмуторокань ждала.

Ждал и Глеб Святославич.

Как только по степи слух пронёсся — Всеслав Брячиславич вышел из кривских дебрей и напал на Плесков — поспешил Святослав Ярославич воротиться со всей дружиной в Северскую землю. А князь Глеб, после того, как отец его ушёл, в Тьмуторокани словно в смолу влип. И слушались его явно, и не прекословили ни в чём, а только понимал, что ждут обратно Ростислава. И сам Глеб не сомневался — с того мига, как про Плесков узнал, так и ждал, что Ростислав воротится.

И воротится Ростислав — и что? На рать вставать против него? А возможешь? На рать-то стать?

Сколько у тебя дружины, Глеб Святославич? Своей — три сотни, да отец, уходя, сотню оставил. А против тебя — и вся Тьмуторокань, где у одного только тысяцкого Колояра дружина почти такая же как у тебя, князя. И иные бояре ещё есть. Кое-кто из них, вестимо, и на твоей стороне, а только против Ростислав а всё одно они не выстанут — мало их.

Воротясь из Чернигова вместе с отцом, Глеб хотел было Колояра из тысяцких сместить — всё ещё жгла молодую душу обида за прошлое. Добро ещё отец отговорил — дождались бы мятежа, пожалуй. Тысяцкого город выбирает, и не князю его смещать. Нынешним же тысяцким Тьмуторокань была довольна. Теперь вот сидишь, как муха в смоле, и ждёшь, когда Ростислав с Кубани явится с ратью и разрешит трудности.

Глеб горько усмехнулся.

Когда лазутчики — а Глеб, невзирая на молодой возраст, дело княжье знал и людей своих завёл в обоих городах средь кубанских и донских «козар» — сообщили, что Ростислав идёт на Тьмуторокань, князь собрал городовое боярство и старшую дружину. Говорил, стараясь, чтобы слова дошли до самой души, но видел — всё напрасно. Гридни готовы были в бой хоть сейчас, а вот бояре… Сидели, утупив взгляды и склонив головы, молчали в бороды, кивали согласно, но в изредка вскинутых взглядах князь видел откровенное нежелание воевать за него.

И с этими людьми он вместе правил княжеством четыре года!

Он приехал в Тьмуторокань из Чернигова всего тринадцати лет отроду. В двенадцать лет княжичам наступает пора принимать стол. Ещё год отец спорил с киевским князем — Изяслав всё никак не хотел давать стол старшему Святославичу, невзирая на то, что его собственный старший сын Мстислав уже лет пять как сидел на новогородском столе. И только когда дошло уже до откровенной при и неподобия, мало не до хватания за чупруны на княжьем снеме, за которым могло последовать только объявление войны, дядька Изяслав уступил. Тут же впрочем, выговорив для своего второго сына Ярополка стол в Ростове.

В Тьмуторокани Глебу Святославичу понравилось сразу. Море пришлось по юной душе князя, он был донельзя благодарен отцу за то, что Святослав потребовал для него именно морскую Тьмуторокань, а не затерянный в мерянских дебрях Ростов альбо наполовину чудский Плесков.

Впрочем — тут князь меньше всего склонен был зазнаваться — правили-то скорее они, городовая господа. И только когда дело касалось непосредственно его княжьих дел, господарских… тогда вмешивался его пестун — гридень Жлоба.

Но как бы там ни было — ссор с враз полюбившимся городом молодой князь не имел.

До сих пор.

Когда Глеб понял, что ничего не выйдет, что тьмутороканцы опять готовы переметнуться к Ростиславу, он махнул рукой, распустил думу, отвёл дружину со стен и заперся в терему.

Будь что будет.

Мгновение, когда Ростислав въехал в Тьмуторокань, Глеб опознал мгновенно и безошибочно — по взлетевшему над градом торжествующему крику тысяч глоток. Зазвонили колокола в церквях, всаживая в сердце Глеба новую занозу.

Мальчишеская обида росла и росла в его душе. Меня небось они так не встречали. Ни криками, ни колоколами. Предатели. Кругом одни предатели! Перелёты.

Зря он тогда пощадил их — и Колояра Добрынича, и Буслая Корнеича! Казнить надо было, прилюдно! И дома пустить на поток, а домочадцев — в холопы продать, по миру пустить!

Князь злобствовал, скрежетал зубами, сам понимая, что всё, все эти мысли и громкие слова, и угрозы — всё всуе.

Торжествующие крики росли и приближались — Ростислав подъезжал к терему.

Глеб плакал, уже не скрывая своих слёз. Глупо, горько, по-детски.

Крики слышались уже на княжьем дворе, и князь озлобленно мотнул головой. Не хватало ещё ворога встретить со слезами на глазах. Совсем рассопливился, щеня глупое!

Злость помогла подавить обиду и унять слёзы. Глеб метнулся к рукомою, ополоснул лицо.

И когда Ростислав перешагнул порог, тьмутороканский князь — теперь уже бывший тьмутороканский князь! — встретил его каменно-спокойно сидящим в княжьем кресле.

Расстались и на сей раз мирно. Ростислав Владимирич крови не хотел, и дружина князя Глеба мирно ушла вместе со своим господином в Чернигов. На прощание князь Ростислав холодно бросил Глебу:

— В следующий раз будем ратиться железом, — и куда делись его дружелюбие и приветливость, которые так запомнились черниговскому княжичу в прошлый раз?

Глава вторая Кривский волк

— Опоздали, княже, — сплюнул гридень Радко, отводя взгляд от стен, сложенных — вот диковина-то! — из дикого камня. Не в обычае пока что было на Руси каменные стены строить — всего и было-то таких крепей — Плесков да Ладога.