Время красного дракона

Завенягин начал сочинять роман еще тогда, когда жил в Магнитке. Заполнил он, однако, всего семь страниц. Получалось — по одной странице в год. И все семь страниц — о Гришке Коровине. Роман по плану должен был состоять из четырехсот страниц.

— За четыреста лет напишешь, — улыбалась жена.

Скрипка на даче Молотова умолкла. Завенягин встал, вошел через калитку во двор усадьбы. На беседке сидел Вячеслав Михайлович, держа на коленях скрипку, поглаживая смычок возбужденными и уставшими от игры пальцами левой руки. Авраамий и Молотов не поздоровались, ибо уже виделись дважды днем.

— Проходи, садись, сейчас нам вынесут чаю, — разбито произнес хозяин.

— Это ты играл, Вячеслав? — спросил Завенягин.

— Нет, не я, душа моя смычком водила.

— Мне почудилось, что музицирует мастер.

— Тебе это показалось, Авраамий. Я исполнял сумбур.

— Но скрипка звучала волшебно.

— Редчайший инструмент.

— Страдивари?

— Нет, Гварнери.

— Но ты, Вячеслав, говорил, что твоего Гварнери растоптали...

— Это другая скрипка, но тоже Гварнери.

— Где раздобыл редковину?

— Ежов подарил. Расстрелял какого-то профессора, скрипку реквизировал и принес мне. Подлизывается прохиндей. Земля у него из-под ног уходит. Но ты не думай, Авраамий, будто я приму этот инструмент. Я верну его, отдам в музей или, скорее всего, родственникам профессора. Эта скрипка не принесет мне радости. Она ведь по хозяину плачет. А Ежов — подлец гадючный. Судьба его накажет.

Завенягин спросил без дипломатических преамбул:

— Его могут отстранить, снять?

— Он уже рухнул, Авраамий. Считай, что его не существует.

— Все перемены таят опасность, Вячеслав.

— Тебе ничего не угрожает, Авраамий. И даже наоборот: возможно, ты переместишься в Москву.

Завенягин не сожалел о падении Ежова. Авраамий Павлович и сам чуть было не попал в его когтистые лапы, когда не выполнил распоряжение, спас от расстрела в своем лагере Сашу Мильчакова. Ежов не был просто исполнителем решений и подсказок Сталина. Он сам довольно смело и самостоятельно «конструировал» разоблачение заговоров, врагов народа. Угождая членам Политбюро, Николай Иванович выяснял их симпатии и антипатии. Молотову нравилась артистка Эмма Цесарская. Что нужно сделать, чтобы завоевать хоть какое-то расположение второй после Сталина личности в государстве? Ежов арестовал мужа Цесарской. Сталин по пьянке растоптал у Вячеслава Михайловича скрипку великого мастера Гварнери. А Ежов так непринужденно подарил Молотову еще более качественный экземпляр этого чудодея. Николай Иванович угождал избранным, но он же иезуитски тиранил и унижал их, кивая утайно на Сталина. Мол, не мое действо в основе, а воля Хозяина. Ежов называл Иосифа Виссарионовича — Хозяином!

По сравнению с Ежовым, его предшественник Ягода не был таким ничтожеством. Ягода и Артузов решительно воспротивились бы стряпать «дела» на Тухачевского, Блюхера, Рыкова, Бухарина... А как можно арестовать жену Молотова, жену Калинина? Вот почему так плакала и негодовала скрипка! Ежова ненавидели и презирали все. На Николая Ивановича обрушивалась и злоба, которая должна была падать на голову Иосифа Виссарионовича. Молотов пил чай с Авраамием, а думал о Ежове:

— На мою-то благоверную мог бы и не лепить обвинения. Сказал бы Кобе, мол, ничего нельзя сделать, все до предела чисто, кроме мелких сплетен. Да и не был Сталин инициатором арестов этих. Просто собрались три бабы, посплетничали, обозвали Кобу рябым недоумком, извергом, тупицей. А ежовские прихвостни подслушали разговор. И побежал Николай Иванович докладывать, свою собачью верность проявлять.

В раздумьях своих Вячеслав Михайлович был прав: не смог бы всесильный Коба арестовать жену Молотова и супругу Калинина, если бы Ежов не подсовывал ему угодливо доносы. В любом, даже в самом объективном доносе всегда может быть доля уродливой интерпретации, искажения, лжи, а то и умышленного, зряшнего оговора. Артузов и Ягода получали «информацию» о том, будто Тухачевский завербован иностранной разведкой. Но они не клевали на «дезу», хихикали, показывали доносы, провокационные сигналы самому Тухачевскому, даже не помыслив о проверке. Они посчитали бы идиотизмом говорить об этом со Сталиным на серьезном уровне. Большим негодяем был Генрих Ягода, но достоинство личности не терял, не мельтешился. А Ежов суетился, вибрировал в своем ничтожестве. По стране уже нарастала волна недовольства, жалоб на неправедные аресты. Сталин понимал, что надо было как-то снять напряжение в обществе, выпустить пар из котла, не допустить взрыва. Да и знал Ежов слишком много, стал для истории, как и Ягода, опасным свидетелем.

— Ми верим Ежову, а он допускает много ошибок, компрометирует нас, подрывает авторитет партии. Или я ошибаюсь? — начал прощупывать Коба настроение соратников.

Молотов уловил, что это не зондаж, а попытка принять решение, поддержал Сталина:

— От Ежова вреда больше, чем пользы. Много жалоб на несправедливые репрессии.

Калинин поддержал боязливо, но убедительно:

— Письма лежат мешками, сотни тысяч писем. И дело не в письмах. Из-за массовых, необоснованных арестов останавливаются предприятия, цеха, заводы. Это же неприкрытое вредительство.

Ворошилов по своей природной глупости и кавалерийской отваге подключился к разговору более решительно:

— Война на пороге, а мы сорок тысяч командного состава уничтожили. Надо бы вернуть кое-кого из тюрем. У меня армия парализована.

Каганович уязвил Ворошилова грубо:

— Зачем подписывал ордера, списки? В моей епархии не было незаконных арестов. Может быть, отдельные случаи, исключения.

Жданов молчал, выжидал, куда повернет Иосиф Виссарионович, но одну фразу пробросил:

— Ежов — нарком с лицом мелкого преступника, но у меня подход — психологический.

Сталин предпочитал выслушать все мнения. Ему иногда возражали, спорили с ним, особенно Молотов. Разговор о необоснованных репрессиях встревожил Иосифа Виссарионовича. За ним всегда стояло большинство. Пусть из пяти — три, но это все-таки коллегиальное решение. И вдруг он, Сталин, остался в меньшинстве, с Кагановичем. А Молотов забивал слова, как гвозди в крышку гроба:

— Ежов свою миссию выполнил. Историческая личность после исполнения своей миссии становится комической или преступной.

Калинин тряхнул козлиной бородкой:

— Ежов негодяй.

Жданов, видя, что Сталин не возражает, рассудил:

— Нам не так уж трудно подобрать на место Ежова кандидатуру более подходящую.

— Более преданную, — продолжил мысль Сталин.

Начальник личной охраны Сталина на днях высказал подозрения по адресу Ежова:

— Пытается завязать дружбу, делает весьма дорогие подарки: золотые швейцарские часы, ковры, табакерку с бриллиантами. Может, замышляет что-то?

Климент Ефремович поклялся:

— Ежов пидорас! В сандуновские бани ходит! Ей-богу, он — пидорас!

— Ми его породили, ми его и убьем! — завершил беседу Сталин.

Самое непостижимое заключалось в том, что хорошая кандидатура на место Ежова была Кобой уже подобрана — Лаврентий Павлович Берия. Сталин угадывал мысли, настроения и требования своих соратников за полгода до их появления на белый свет. И уже только по этой причине его можно было признать гением. И Молотов не лгал, не кривил душой, когда сказал за чаем Завенягину:

— Коба, безусловно, гений.

Авраамий Павлович спросил:

— Вячеслав, а мы не оторвались от народа?

— В каком смысле, Авраамий?

— Народ не воспринял подписание пакта о дружбе с фашистской Германией. Многие коммунисты осуждают этот пакт.

— Авраамий, если мы выиграем этим тактическим ходом хотя бы год мирного времени, нам всем можно будет отлить памятники из чистого золота. Страна не готова к войне. Гитлер сомнет нас и за два-три месяца прорвется на танках до Урала. Япония ударит по России с востока. Понимаешь?

— В общем-то, понимаю.

Завенягину хотелось спросить, на какое место намереваются передвинуть его из Норильска в Москву? Ему невмоготу было возглавлять трудармию из заключенных. Он страдал от этого поручения партии, начал лысеть и седеть, мучиться бессонницей. Многие принимали в лагерях Завенягина за главного палача и кровососа, эксплуататора подневольного труда, проклинали и даже угрожали. Но особенно тяжело было видеть товарищей по партии, учебе в академии, крупных ученых и специалистов.