Время красного дракона

Батюшка Никодим ткнул перстом в потолок тюремной камеры:

— Михаил одолеет красного дракона — сказано в Писании!

— Я верю, верю! Окей! — воскликнул Майкл.

Но камера молчала угрюмо. Просвета в судьбе ни у кого не предвиделось. Порошин понимал, что отец Никодим душевен и чист, силен христианской моралью доброты, всепрощения. Такой и на костре будет молиться за тех, кто его убивает. И не поступится верой. Батюшка подарил Аркадию Ивановичу нагрудную иконку из латуни с изображением Владимирской Богоматери:

— Да будет она тебе защитницей, — осенил он крестом Порошина.

Латунная иконка на медной цепочке отеплила душу. И перед сном Аркадий Иванович загадал:

— Помолюсь и, если исполнится желание, поверю в бога на веки вечные.

Молитву он обратил на спасение своей Верочки:

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое! Господи, боже великий, пресвятая мать-богородица, спаси мою Веру, вызволь ее из темницы!

Порошин молился искренне, но чуда не ждал. Каково же было его изумление, когда на следующий день он узнал, что Верочку освободили. На прогулке в тюремном дворе к Аркадию Ивановичу подошел Штырцкобер:

— Здравствуйте, Аркадий Иванович. Вам Ахмет деньги передал? Ну и слава богу. А вашу юную супругу сегодня освободили, я узе видел сам.

И прокатилась по сердцу теплая волна радости. И рябое лицо батюшки Никодима от этого просветлело.

— Я молился за вашу Веру, — как бы мимоходом подчеркнул Никодим.

Но чуть полегчало на душе, и закрутился возле Порошина бес неверия, логика материализма. Мол, совпадение получилось. Де, так вот церковники и улавливают наши души. Батюшка явно прочитал мысли Аркадия Ивановича и процитировал из евангелия:

— Итак, смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма? Человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих.

Виктор Калмыков вклинился в разговор язвительно:

— Какое может быть раздвоение у красного дракона? У дракона и без раздвоения — семь голов!

— Я дракон? — обиделся Порошин. Вася Макаров снисходительно уточнил:

— Ну, не сам дракон, а коготок провинциального дракончика. Люгарин напомнил ернически о хвосте дракона, который увлек с неба третью часть звезд.

— Вы считаете себя звездами? — лениво отбивался Порошин, а сам тем временем расшифровывал метафору. — В городе третью часть населения составляют заключенные, спецпереселенцы, родственники репрессированных. Такое соотношение почти по всей стране. Вот и получается, что библейское пророчество сбылось. Но не видно было даже на горизонте никакого Михаила, который сокрушит красного дракона.

Отец Никодим все так же прочитывал мысли Порошина и отвечал на вопросы, которые он не задавал вслух:

— В Библии не сказано точно, когда архангел Михаил повергнет красного дракона. Но ежели пророчества Священного писания замерцали перед нами особо, бысть!

В Челябинск Порошина не отправляли, на допросы не вызывали почти четыре месяца. Таково было указание Федорова, и ждали ответов на запросы по службе Порошина в Москве, информации о преступной деятельности его родителей. Первый допрос провел сам Придорогин. Он отводил взгляд в сторону, в глаза не смотрел:

— Ты бы, Аркадий, подписал кое-какие признания: не очень значительные — лет на пять. Сверху указание есть. Мы не можем тебя отправить этапом в Челябинск без должного оформления дела.

— В чем я должен признаться?

— Напиши, как скрывал какие-то факты о родителях, про тайную связь с антисоветчицей этой, Фроськой. Я ить за тебя болею. Неуж у тебя и признаться не в чем? Ты што ли ангел?

— Нет, не ангел, грехи были.

— И показания есть, Аркаша.

— Меня выдал мой друг?

— Нет, Аркаша, Гейнеман тебя так и не выдал. Но есть свидетельства Шмеля, Попика и самой Фроськи.

— Она пошла на признания?

— Да, призналась во всем.

— Пусть меня накажут за моральное разложение, уволят из НКВД.

— Нет, Аркаша, так легко ты не выкрутишься. И ежли мы не состряпаем для тебя легкое дело, ты пожалеешь. В Челябе Федоров или Натансон подведут тебя к вышке. И будь честным: блудил в колонии с Фроськой в незаконности? Блудил! Вот и подпиши. А я тебе за то устрою свидание с Веркой Телегиной. Исплакалась она, рвется к тебе. Можно сказать, погибает.

— Подпишу, — сдался Порошин.

— Вот и хорошо, — обрадовался Придорогин.

Не было смысла утверждать, будто он не встречался с Фроськой в колонии. Свидетелей много. За свидание с Верочкой Телегиной можно было принудить Порошина пойти и на другие «признания», Придорогин понимал это, но не был злодеем. И Верочку Телегину Придорогин мог с легкостью подвести под 58-ю статью. К тому же из Москвы пришло разъяснение: указания Глузмана о женах врагов народа считать устаревшими. Они подлежали арестам — без предъявления обвинений, поиска доказательств, свидетельских показаний. Прокурор Соколов освободил гражданку Телегину ошибочно. Придорогин возражать не стал, ему нравилась эта кареглазая юница.

— Везет же Порошину на баб, — вздыхал Придорогин. — А у меня не жена, а страхила. Хоть на охрану артиллерийских складов ставь: ни один диверсант не подойдет.

Грязной мыслишки — прихлестнуть за Верочкой — у начальника НКВД не появлялось. Торчала в памяти ежом та проклятая ночь, когда он увидел в постели рядом с собой мертвую старуху, выбросился из окна и переплыл пруд с наганом в руке. Придорогину не хотелось вспоминать даже и мимоходом о рыжей ведьме — Фроське. Он не сообщил Аркадию Ивановичу, что на днях гражданка Ефросинья Меркульева умерла в лагере. Дочку ее передали каким-то родственникам. Но ведь стерва и помереть не смогла нормально, как все люди. Труп ее исчез из загороди для мертвых в ночь перед захоронением. Часовые заявили, что умершая в заключении прачка села в корыто и улетела в небо. Они, разумеется, открыли стрельбу из винтовок и даже из пулемета, поскольку ночь была лунной, а беглянка скрылась не сразу, нахально совершив прощальный круг над колонией. При проверке оказалось, однако, что все часовые были пьяны. Можно было бы их простить: мол, ничего не произошло. Но для захоронения не хватало по количеству одного женского трупа. Шума по этому поводу поднимать не стали. Охранники схватили в городе первую попавшуюся под руки бабу, приволокли ее в лагерь, убили ударом приклада и похоронили вместо Фроськи. Придорогину было известно об этом через свою оперативную сеть, но он не стал вмешиваться. По документам и отчетам в колонии царил полный порядок. А убитая охранниками баба была нищенкой — бездокументной, никому не нужной. Нищие портят вид победившего социализма. Хорошо бы от Ленина избавиться как-то. Уж больно много с ним беспокойства.

Придорогин сунул револьвер в кобуру, вытащил из полевой сумки газетный сверток, подал Порошину:

— Верка тебе передала шаньги.

— Она где живет?

— У матушки, знамо.

— Когда я увижу Веру?

— Завтра к вечеру, привезу самолично.

— Как у нас там дела, Сан Николаич?

— Дела неважнецкие, Аркаша. Все идет сикось-накось.

— Почему?

— Комиссия из Москвы шерстит нас. Пришлось Пушкова уволить.

— А Груздев как?

— Груздева арестовали. В остальном все хорошо. По твоей разработке возьмем, наверно, скоро Эсера и Коровина. Твоя версия оказалась правильной: тогда они уползли в горы. Но кто-то им помог в городе. Как ты мыслишь, Аркаша?

— Я бы обыскал мавзолей, последил за Лениным, Ахметом, за шпаной из казачьей станицы, которой верховодит Гераська Ермошкин.

— Мавзолей мы взяли в клещи, Аркаша. Кое-что проклевывается.

— Надо бы присмотреться и к доктору Функу.

— За ним наблюдают твои сексоты — Шмель, Жулешкова, Попик, Лещинская.

— Попик виляв, Мартышке-Лещинской я не верю.

Придорогин сдал Порошина тюремному конвою и уехал в хорошем настроении. И Аркадий Иванович шел в камеру улыбчиво. Отец Никодим молился, бормотал, стоя на коленях. Люгарин читал по памяти стихи Есенина. Возле параши играли в карты американец Майкл, Виктор Калмыков, Вася Макаров и Андрей Сулимов.