Портреты Пером (СИ)

Он перевёл взгляд на свои перебинтованные руки со скрюченными пальцами и задумчивым тоном поинтересовался:

– Перчатки найдутся?

– Твоего размера-то? – фыркнула Агата и протянула ему швабру. – Осколки с пола подмети, посуду сама вымою.

Арсений принялся за дело, когда подпольщица, уже стоя у раковины перед горой перетащенной со стола посуды, его окликнула:

– Как закончишь, можешь ещё пыль вытереть и фиалки полить. И холодильник отодвинь, наверняка под ним грязюки набралось.

Он молча кинул, сообразив вдруг, что Агата не хочет оставаться одна, и постарался мести пол помедленнее.

Добрался до полива фиалок, пришла Джулия. Арсений передал «вахту» ей, а сам отправился искать Файрвудов.

Оба обнаружились в комнате-палате, где опять устроили Форса. Хвостатый ещё не просыпался. Джек оседлал стул посреди комнаты, скрестив руки на спинке, Джим сидел у кровати больного и перебирал таблетки в коробке, пристроенной на тумбочке.

– Арсень, – крыс безошибочно определил вошедшего, – не уговаривается он.

Джим возвёл глаза к потолку.

– Арсень, умоляю тебя как адекватного человека, хоть ты меня поддержи…

– А меня кто поддержит? Стулом хотя бы, – Арсений переводил взгляд с одного на другого.

– Рядом садись, – Джим похлопал по кровати. – Стульев тут не предвидится. Ну, или можешь притащить…

– Не-не. Я вас на две минуты оставил, а уже ничего не понимаю. – Арсений уселся, куда показали.

– А чего тут не понимать? – со стороны Джека. – Вон, видишь, переживает. И показывать не хочет.

Джим смотрел на брата, скрестив руки на груди и с выражением бесконечного терпения на лице. Когда тот закончил, покачал головой и выставил ладони перед собой.

– Нет уж нет. Давай в развёрнутой форме. Почему я переживаю и как сильно.

– Ну смотри, – Джек тяжко вздохнул и принялся загибать пальцы, – додавил ты ту девчонку. Нарушил свою клятву Гиппократа, будь он не ладен. И теперь страдаешь. Потому что ты, – четвёртый палец, – всю жизнь был весь из себя вежливый и правильный, хоть за голову хватайся. Что я периодически и делаю. Ну?

Арсений покосился на Джима.

– Но прав ведь … наполовину.

– Я – прав, – уверенно выдал Джек, снова скрещивая руки на спинке стула.

– Всё, мою позицию готовы слушать? – Джим закинул ногу на ногу, оперся ладонями о поверхность кровати. – Тогда объясняю. От моей руки умирают не впервой, так что тут ты ошибаешься. Девочке я только лучше сделал, и понимаю это. Но клятву и правда нарушил. Я отвечаю за жизни и здоровье каждого в этом особняке, так что это непросто. Плюс мне очень, очень не нравится, что тут происходит. В доме маньяк – ещё один, а обитатели готовы перегрызться, стоит их немного выпнуть из колеи. А среди них жить мне, вам, Дженни, и прочим немногим адекватным. Я уже не знаю, откуда больше опасности.

– Отовсюду, – буркнул крыс. Повернулся к Арсению. – Видишь, всё переводит на нас. Вот никогда не скажет, как ему плохо на самом деле, блин…

Вот на кой пошёл за ними… Пусть бы выясняли сами кто куда чего

– Так, я уже вообще ничего не понимаю, – Арсений помотал головой. – Джим, блин, ты на завтраке мало был похож на человека, который всю это фигню думал… Больше похоже было, что тебе просто хреново.

– Мне и хреново, как ты выражаешься. Говорю же, я отвечал за её жизнь и здоровье. В сущности, в этом клятва Гиппократа и состоит – мы отвечаем за жизни и здоровье пациентов.

– Ну вот, хоть признался, – Джек неопределённо помотал рукой в воздухе. – И теперь что? Будешь угрызаться муками совести?

Джим слегка нахмурился, а Арсений подвинулся к нему и приобнял. Насколько позволяли условия.

– Фигня какая-то, – сказал даже растерянно. – Может, тему закроем, а?

Джим обернулся к нему и коснулся кончиком носа его щеки. После принял исходную позицию.

– Джек, я не терзаюсь муками совести. И не собираюсь даже. С чего ты вообще взял?

– Так Арсень сказал. Ты ж на завтраке молчал как рыба…

– Я сказал, что тебе хреново, – поспешил пояснить Арсений.

– Мне хреново. – Кажется, Джим начинал злиться. – Но это не совесть. Джек, прекрати считать меня моралистом.

– Да конечно, не моралист он! Забыл уже, как в десятом классе четвёрку по биологии схлопотал, а потом не спал два дня? Не моралист, да, давай, доказывай! Скажи ещё, что это ты у меня конфеты из рождественских носков стаскивал! Нашёлся тут…

– Не стаскивал! – Джим слегка подался вперёд, насколько позволяли объятия Арсения, – но не от морализаторства, а потому что конфеты не люблю. А из-за четвёрки переживал, потому что экзамены выпускные скоро были. Я очень ответственно к ним относился.

– Ничё не понимает, – Джек раздражённо выдохнул и опёрся подбородком на скрещенные руки.

Джим мягко высвободил из арсеньевского захвата руку и выставил её вперёд, начав загибать пальцы.

– Первое. Эрика. Я переживаю не потому, что пришлось её убить, а потому что плохо выполнил свой долг врача. Второе, – загнул палец, – конфеты. Никто у тебя их не таскал, это мама взяла одну попробовать. Не знаю, как ты заметил. Третье, – третий палец, – четвёрка. Я её получил, потому что меня неожиданно спросили, и я не успел сообразить. Меня преподаватель не любил, поэтому поставил её незаслуженно.

Арсений выпустил Джима.

А я тут явно лишний

– Я пойду, ладно?

– Конфеты, – повысил голос Джек, даже не услышав его, – воровали те малолетние придурки, которых к нам обычно двадцать шестого привозили, как их там… Которые родственники тёти Мэг, короче… И воровали мои конфеты, я тебе говорю, по полноска стаскивали, ушлёпки! При чём тут твои четвёрки по биологии?!

– Не таскали они конфеты. Никто у тебя конфеты не таскал, – Джим тоже не заметил, что его выпустили, – а тётя Мэг тебе всегда дополнительно дарила шоколад. Плитку целую. Вот почему ты этого не помнишь?

– Да потому что таскали они! Ты не видел просто! – Джек явно вошёл во вкус, припомнив старые обиды и свою обделённость рождественским шоколадом. – И как можно вообще конфеты не любить, ты что, с другой планеты?!

Арсений отполз в угол, присел там на корточки и стал наблюдать разворачивающуюся эпичную картину, подперев голову кулаком. А ничего больше и не оставалось.

– Потому что я не люблю сладкое. Вот у Дженни печенье вкусное, не сладкое, а конфеты… Да я же тебе полноска отдавал! Тебе и так мало было?

– Полноска, которые после ушлёпков оставались, ещё твои полноска, это как раз целый один носок получается! Как мне его хватить могло?! И печенье Дженни – это одно, а конфеты – другое!

– Да почему у меня не таскали, а у тебя таскали?! Джек, объясняю последний раз, когда приезжали племянники тёти Мэг…

В обед, после небольшого собрания в подвале (на этот раз его посетил угрюмо хмурящийся Джек, ловивший каждое слово собравшихся), Билл отослал Лайзу отдыхать, а Арсения послал за листами бумаги. Следователь расшифровывал записи старого детектива, погибшего в Первом Акте, а записывать было негде.

В доме царил раздрай. Большинство обитателей забились по комнатам, испытания никто не проходил. Разговаривали всё почему-то только шёпотом. В коридорах установилась густая сумрачная тишина.

Зайдя в гостиную, Арсений застал Дженни за оттиранием кровавого пятна на ковре. Девушка стояла на четвереньках и остервенело тёрла тёмное пятно, исходящее розовой пеной. Тёрла, подсыпала порошка, плюхала губкой в ведёрке с водой, и снова тёрла.

Арсений передумал искать бумагу.

Руки сами собой потянулись за фотоаппаратом. Сделав пару кадров, подпольщик мысленно обозвал себя скотиной, но Дженни его, кажется, вообще не заметила.

Он сбросил чехол и проходильную сумку на лабораторный стул Джима, сам сбегал в ванную за второй губкой. Опустился с другой стороны пятна и тоже принялся тереть, размывая розоватую пену.

Так они работали минут семь. Арсений слышал сквозь шарканье губок о ковёр, как тихо всхлипывает Дженни.

Он как раз отжимал губку в ведёрке – вода в нём тоже стала розоватой – когда Дженни приподнялась, отбросила свою. Закрыла ладонями лицо. Замерла.