Портреты Пером (СИ)

Шаги и голоса ближе.

– И что ты мне сделаешь?

– А вот увидишь…

– Ещё чего… Да ладно, можешь не рассказывать. Пошёл за подарком для своей возлюбленной, да, малыш Зак? И что там? Красивая открыточка с цветочками? Или, может, милая розовая подушечка с кружавчиками?

– Ты… ты… заткнись!

Глухой звук удара. Шум, возня. Сдавленные ругательства.

Они подрались как раз рядом, напротив. У лестницы, ведущей в подвал.

Захотелось приоткрыть дверь и потихоньку всадить в обоих по шприцу. Спящие дети – спокойные дети.

Нервы начали сдавать. С полки сильно пахнет сухой овсянкой. Досчитать до двадцати.

– И ничего… не за подарком… я… за мышами шёл!

Шум стал потише.

– Какие ещё мыши?

– Какие-какие! Механические, чтоб последователей пугать! Только лучшая сломалась, починить надо, а там можно взять, и…

– А ну пойдём, покажешь мне своих мышей. Что-то мне подсказывает, что ты их просто выдумал, малыш Закки…

– Ничё я не выдумал, придурок!

Закери сопит.

Толкаясь, двоица спускается в подвал. Шаги тише. Щёлкает выключатель, закрывается дверь между лестничными пролётами.

Райан переводит дух.

Остаётся надеяться, что они долго просидят в подвале.

Следующие полчаса проходят спокойно. Он слышит, как на кухне гудит холодильник. На третьем этаже хлопнула дверь.

Снова тихо.

И вот тогда-то он услышал шаги. Нет, обитатели так не ходили. Крадущийся кошачий шаг. Тихо. Ещё тише. Он мог обмотать ботинки тряпками. Они делали так раньше.

Кажется, каждый шаг Мэтта отдаётся в голове.

Рука сама собой напряглась на арбалете, вторая бесшумно легла на холодную дверную ручку.

Тихо приоткрылась дверь кухни, шаги внутрь. Он не стал захлопывать дверь для испытания, только слегка прикрыл. А вот глушилку с собой наверняка притащил.

Бесшумно открыть дверь. Несколько шагов к двери кухни. Приоткрыта, но внутри темно. Хорошо. Постукивание аккуратно открываемых-закрываемых двёрок шкафов. Снова шаги. Тихо чвакнула резиновая прослойка на двери открывшегося холодильника. Шорох целлофана.

Рвануть на себя дверь, в один прыжок оказаться внутри. Арбалет к плечу, пальцы тянут спусковой механизм.

Мэтт резко оборачивается, в руках у него жестяная банка с болтающейся этикеткой.

– Это была моя самая лучшая мышь!!!

Дикий рёв из подвала, быстрый топот по лестнице, почти у двери…

Пальцы дрогнули, сбился прицел, шприц сорвался на доли секунд раньше задуманного. Глухо звякнул, ударившись о дверцу холодильника, упал на пол.

Рука скользнула к поясу, нашарить другой, когда Мэтт быстро швырнул в него банкой, которую до этого держал в руках, а сам стремительно подобрал с пола шприц.

Пальцы не успевают вытащить запасной – драгоценная секунда уходит на то, чтобы уклониться от банки.

Ни на что нет времени. Обезьяна кидается к нему. Арбалет отброшен, едва хватило реакции перехватить руку с занесённым шприцем. Вторую Мэтт перехватывает за запястье. Давит. Дыхание сбито. Некоторое время ничья, игла дрожит в опасной близости от шеи. В полумраке блестят бешеные глаза. Запах давно не мытого тела. Холодные руки. Звериный оскал.

Двоица подростков пробежала по коридору, но не в прихожую, а в другую сторону, к жилым комнатам. Снова голоса, странный треск.

– Ты же не хочешь… чтобы нас… услышали? – шипение Мэтта.

– Тебе же хуже, – вырывается почти рыком.

Подсечка. Острая боль в травмированной ноге. Рывок, перехватиться за одежду. Об стол. На секунду, приложило спиной.

Край.

На пол. Хруст. По лицу чужие пальцы, норовят добраться до глаз, попытка оттащить чужую руку, оторвать от собственного лица. Главное, держать второе запястье. Мэтт успевает навалиться сверху, пыхтит и давит. И не сбросишь, тяжёлый, все попытки проваливаются.

Пальцы Обезьяны резко впиваются в горло.

От неожиданности хватка на его руке ослабевает.

Тонкий взблеск иглы.

Вошла в плечо. Укол почти не ощутим. На горле смыкаются уже обе руки, дрыгаться не помогает. Последняя попытка обхватить Мэтта, постараться свалить на пол. Тело не слушается. Перед глазами темнеет.

Страх.

Из горла вырывается тихое хрипение.

Неожиданно становится легче. Мэтт сваливается с него, тяжело дыша.

– Вот так теперь встречают старых друзей, Дракон?

Его голос в ушах невнятным шумом, как и далёкие голоса двух подростков в коридоре. Обезьяна наклоняется ближе, хрипло дышит прямо в лицо. Слабый свет выхватывает рваный шрам на щеке. Его рука шарит у пояса.

Нет сил пошевелиться. Вообще.

– А это у нас что? Ага… Что ты для меня припас, надеюсь, самый смертельный из смертельных ядов? Ну вот на тебе мы его и проверили.

Он вытаскивает три запасных шприца. Дрожащими руками. Поднимается.

Сознание затягивает в глухой шум. Мэтт шарит по шкафам, быстро скидывает еду в сумку. Проходит мимо к выходу из кухни.

– До встречи, дружище. Или не до встречи… Крайне невежливо было не сказать мне, чем стреляет твоя игрушка.

Он что-то пинает у входа и исчезает в дверном проёме.

Тихие кошачьи шаги прочь.

Темнота.

Джим не стал досматривать. Он уже понял, почему Арсень так настойчиво намекал на то, чтоб он остался. Мальчику хотелось показать ему шоу.

Мальчик хотел – мальчик показал. Теперь Джим, взбудораженный, слегка злой – в частности от того, что некуда деть взбудораженность – спускался по лестнице на первый этаж. Не к себе, нет – обещал же. Он собирался забежать в гостиную, взять оставленные «Записки Пиквикского клуба», и – на чердак, в комнату Арсеня. Где, скорее всего, Джек – на празднике его не было. А раз Джек – ему можно почитать. Или самому почитать, не вслух.

А хорошо, что брат всё-таки внял голосу разума и поверил. Джим битых полчаса после уборки потратил на то, чтобы втолковать младшему простую истину: они с Арсенем не собирались над ним издеваться, и Арсень действительно из будущего. Джек поверил, обругал Арсеня последними словами – заочно – и улёгся спать. А Джим решил пойти на поводу у своей тёмной стороны и улёгся рядом. А после, когда Арсень вернулся с уборки, всех перебудил, вклинился между ними с крайне довольной физиономией, и обоих облапил.

Вспоминая это по пути, Джим непроизвольно улыбался.

Вниз, по ступенькам, свернуть вправо, пройти безлюдную прихожую, зайти в гостиную. Включить свет.

Книга лежала на столике, заложенная бумажным листком. Джим взял её – тяжёлая – провёл кончиками пальцев по тиснёному имени автора.

Взгляд привлекло тёмное пятно – явно новое в интерьере.

Джим присмотрелся.

Сердце пропустило удар.

Голова Эрики.

Книгу – на кресло, кинуться к ней. Неудобно лежит, за диваном, заметил не сразу. На пол – рядом – коленки больно ударяются о твёрдую поверхность, пальцы – на сонную артерию.

Она ещё хрипит. Глаза широко раскрыты, невидяще уставились в потолок. Тёмные кудри беспорядочно разметались по полу, а грудь вздымается, вздымается судорожно…

Джим ощутил под рукой мокрое пятно.

Поднял.

Посмотрел.

Кровь. Много крови. Лужа, если точнее.

Приложил окровавленную руку к голове девчушки, осторожно ощупал.

Кровь шла. И череп проломленный – пальцы ощутили характерную деформацию. Вдавленный осколочный перелом, область затылка. Осколки вошли в вещество мозга. Скорей всего, глубоко.

Девушка уже умирала.

Если... повреждение верхнего сагиттального синуса. Без краниографии не поставить точный диагноз. Даже если знать точно, есть открытый осколочный перелом и кровотечение явно из повреждённой вены. Ушить я её не смогу, по-другому кровотечение не остановится. Нужна трепанация.

Не в условиях особняка и я не нейрохирург

Рука медленно обвела пальцем бледные скулы, оставила на них грязно-бурые отпечатки.

Жалко девушку. Была в его фракции. Молодая, да и неплохая вроде…

Медленно, почти осторожно, рука перелегла на шею.

Туда же легла и вторая.

Бедная девочка может умирать долго. Час, два... Ей не станет легче от того, что он её перевяжет, зашьёт или вколет лошадиную дозу обезболивающего.