Портреты Пером (СИ)

Он проходит в распахнутую дверь, останавливается напротив Файрвуда. Руки подносят фотоаппарат к плечу, наизготовку. Пальцы сами, без взгляда – включение – адаптация настроек под освещение.

Взгляд – отстранённо, отдельно, как и пальцы – вбирает линии. Ищет угол. Выстраивает композиционно будущий снимок.

Голос сплоховал только. Хриплый, тихий, громче не поднимешь.

– Собой… будешь? Сыграй…

Джим садится. Спина идеально ровная – не каждая модель может похвастаться такой осанкой.

Кладёт руки на клавиши. Глаза прикрывает – как будто так играть легче.

А может и легче.

Первый, вступительный перебор нот. Диафрагма фон размытый Арсений не знает это произведение, но это и не важно. Важны выдержка меньше – архитектурно-чёткие линии запястий зона фокусировки и рук на череде клавиш, важен очерченный – темнотой фона экспозиция в минус контраст – профиль. Мир выцветает и замедляется, всем собой сосредотачиваясь в соприкосновении пальцев и клавиш, в едва заметной дрожи прикрытых век Файрвуда.

Палец плавно нажимает кнопку спуска затвора наполовину, доводя ощущение реальности кадра до предела. Замирает на три секунды. Вдавливает.

Щелчок.

Арсений медленно опускается на пол. Кладёт, не чувствуя пальцев, камеру рядом спасибо не выронил и только тут, всё так же отстранённо, осознаёт, что его трясёт. Но сил пошевелиться нет. Они остались там, на уже потемневшем дисплее, секунды назад ещё отражавшем получившуюся фотографию.

Он видит перед собой доски пола серые и кусочек, самый край ковра с вязью бесцветных узоров.

Мелодия ещё играет.

Замолкает.

И на его голову опускается тёплая ладонь.

– Норма. – Рука упирается в пол, но голову поднять пока никак, и голос всё ещё тихий. И зубы стучат. – Уже всё.

Его волосы пропускают между пальцев. Проводят подушечками – раз, два.

– Тебе нужен чай, – тихо проговаривает док. – Я не шучу. Горячий, с ромашкой.

– Да, н-наверно…

Зубы блин

– Щ-щас встану. Щас…

Шуршание, и Джим опускается рядом с ним.

Заглядывает в глаза.

– Принести?

– Ага… – дрожащее хмыканье. Выдох. Удаётся улыбнутся. Даже взгляд выдерживать получается. – И заодно… тазик. А то вдруг опять наблюю от… переизбытка чувств.

Брови Джима слегка приподнимаются, но взгляд ощутимо теплеет.

– Оригинально. – Слегка проводит подушечками пальцев по его скуле и поднимается. – Пересядь на диван. Я скоро.

Арсений слушает его шаги. Некоторое время сидит неподвижно, потом возвращает – со всеми надлежащими процедурами – фотоаппарат в сумку. Поднимается, ставит её на столик. Хватает со спинки кресла плед, заматывается в него и устраивается в углу дивана. Закрывает глаза.

В камине уютно потрескивает пламя, в коридоре изредка слышатся шаги, а в остальном – в доме тихо.

Джим возвращается быстро. Ставит на столик перед ним большую – самую большую – кружку, исходящую ароматным ромашковым паром. Садится рядом.

– Пей.

– Спасибо.

Приходится вытянуть руки из пледа. Зато они уже не дрожат, и кружку можно держать ровно. Арсений дует на горячий чай. В прозрачной светло-коричневатой толще отвара кружатся лепестки ромашки. Но он чересчур горячий. Остаётся шумно отхлёбывать, с паузами.

– Джим… – кружка пристраивается на коленях. – Я завтра в Сид уйду. Просил Тэн тебя предупредить, что всё в норме будет, но раз уж случай подвернулся…

– Надолго? – Джим не поворачивается к нему. Просто сидит рядом, смотрит на огонь.

– Это когда как. Просто ты ж не видел ещё, – Арсений разглядывает его. В мир возвращаются цвета, и становится как-то теплей от этого. Ещё и от пледа, конечно. В комнате темно, и отблески огня на предметах мягкие, под стать пледу. – Представь себе бревно… – ещё глоток чая, – только не просто бревно, а на северном полюсе. Вот примерно так я и буду выглядеть. То есть, ни пульса, ни дыхания почти не будет, кожа холодная. Это нормально. Можешь вообще не ходить и не смотреть.

– Я тебя в разных состояниях видел, и в этом потерплю. – Джим ёжится. Обычно в таких случаях он скидывал обувь и залезал на диван с ногами. – Джек только скучать будет.

– А я ему нашёл уже… Тэн согласилась его чайной церемонии обучать. Это и на ощупь делать можно. – Арсений, подумав немного, отставил кружку на столик, к разбитой вазе, подвинулся чуть ближе и накинул половину пледа на плечи Джима. – А у меня последний тёплый вечер, как ни крути. В Сиде чудовищно холодно… ну да чего я тебе рассказываю, сам знаешь.

– Знаю. Я и сейчас иногда…

Джим замолкает. Хмурится слегка и всё же скидывает обувь, подлезая поближе, под нагревшийся бок Арсения.

– Снится, что ли?

Ещё немного поёрзать, чтобы совсем уж – впритык. Жалкая пародия на единство. Но можно позволить себе это забыть.

– Нет. Иногда чувствую его холод. Не привык я к такому. Знаешь… – Джим слегка улыбается, щурясь на огонь, – я же всё ещё себя материалистом считаю.

– А считай, если так удобнее. – Арсений тоже скидывает кроссовки, поджимает к себе колени. – А ещё, знаешь чего? Это заклинание от Леонарда. Вот, положим, выловил он тебя в очередной раз и завёл свою волынку «я – старший, хранитель этого дома», а ты ему – «а я материалист». Или: «над вами нависла тьма» и ты так ему опять «а я – материалист», и не попрёшь ведь… или ещё круче: «чтобы вернуть память, мне нужна твоя помощь»… а ты ему опять – хлоп своим «материалистом» в ответ…

Джим тихо посмеивается.

– Тогда и ты на заметку возьми. Хотя тут от души, наверное, нужно…

Арсений прищурился.

– А в душу ты веришь, выходит? Или это оборот речи?

– Не знаю… – Джим ловит его взгляд своим. – Хотя, с другой стороны… если нет души, то что тут под видом Леонарда шатается? Табурет?

– Табурет под видом Леонарда… – Арсений хмыкает. – Ты так-то мой мозг не ломай.

Лёгкое пожатие плечами в ответ.

– Ну а кто? Билл? Райан?

– Райан, – отвечает Арсений, подумав. – Чисто из вредности. А вообще… Энди мне как-то сказал, что душа – это… короче, что-то вроде сгустка энергии, который осознаёт себя как «я». И вроде б после смерти оно остаётся. В виде призраков. – Взгляд упёрся в ковёр. По спине пробежал холод от воспоминания. Арсений откинулся на спинку дивана, чтобы не видеть ковра и не вспоминать призрак умирающей девушки. Хотел замолчать, но остановиться не получилось. – В этом доме и другие призраки есть. Леонарда просто видно здесь, а некоторые… глубоко. Так просто не увидишь. Я пил зелье в Сиде, чтобы видеть. А теперь мне надо снимать с них нарушенные клятвы, чтобы они могли уйти. А их там дохрена и больше. А кроме меня некому. И это фигня какая-то, Джим, потому что я не экстрасенс и не герой из мультика. И вообще не понимаю, чего происходит, если честно, почему я должен со всем этим возиться. С другой стороны, если мы умрём в особняке, мы тут и останемся.

Джим слушает его внимательно, не отводя взгляда. В конце слегка качает головой.

– Ты же знаешь мою позицию. Нельзя сгружать дело многих на одного. Это не просто тяжело для этого самого одного, это… неправильно.

– Да… – тянет Арсений. Фыркает. – Леонард сказал – только я могу. Другие в Сиде не выдерживали. Они напрямую этого не говорили, но вроде как там уже кто-то до меня был. С той же миссией… ну и сдыхали они. Все. Я первый не сдох. А совать всех подряд в Сид и смотреть – выдержит или нет… как-то это не очень звучит, по-моему.

– Это ж когда было… Среди наших точно никто туда не совался. Я б знал. – Джим слегка ёрзает и прислоняется к Арсению. Остаётся только просунуть руку и обхватить его поперёк спины.

– В любом случае, «кто кроме нас», и всё в том же духе… Это, походу, часть моей работы как Пера.

– И как ты всё успеваешь… – Джим зевает, слегка запаздывая с прикрыванием рта. – Никогда не перестану удивляться.

– А Леонард его знает, как. – Арсений, не выдержав, утыкается носом в его плечо, у ключицы. Вдыхает знакомый запах – кроме собственно только ему присущего ещё и запахи бинтов, мяты и перекиси. Закрывает глаза. – Я ничего не буду делать, – неохотным шёпотом, но надо объяснить своё поведение. – Просто так некоторое время поизображаю тут кадр из сопливого фильма, о‘кей?