Созидательный реванш (Сборник интервью)
Созидательный реванш (Сборник интервью) читать книгу онлайн
Юрий Поляков не боится предстать перед читателем в развитии. Его ошибки, заблуждения, метания, обольщения, разочарования происходят не от желания приспособиться, прильнуть, «встроиться», а от стремления разобраться в том, «куда влечет нас рок событий?» В сущности, тот путь, который за минувшие тридцать лет проделал молодой «прогрессивный» прозаик, пытавшийся лечить советскую власть с помощью агрессивной правды, прошла и вся думающая часть нашего общества. Мы поняли: если на наручниках выгравировано слово «свобода», они от этого не перестают быть наручниками. Мы все изменились.
В настоящий том вошли интервью с 2006 по 2014 г.
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
— Это и так, и не так. «Что пройдет, то будет мило», — писал поэт. Но, с другой стороны, люди тоскуют не только по прошедшей молодости, но и по реальным утратам. Даже самый скромно живущий человек вдохновляется мощью державы. Посмотрите, как американцы шумно гордятся своей страной. Не стесняются имперских амбиций. В девяностые годы мы испытали сильнейшее национальное унижение. Мы же стали марионеткой Штатов, имея президента, беспробудно работавшего с документами. Путин останется в истории уже потому, что вернул России суверенитет! Разве такое забывается? Сегодня советскую эпоху хулят за бесчисленные жертвы, которые неизбежны при любой революции. При царе-батюшке смертная казнь была редкостью. Но все гуманисты скопом царя не любили и хотели революции. И получили… Вообще, в отношении к прошлому у нас торжествует антиисторизм. Мы пытаемся смотреть на «Аврору» с яхты Абрамовича. Ничего не увидим и не поймем! Жертвы и лишения тех лет нельзя воспринимать в отрыве от суровых реалий времени. Для нас карточная система — кошмар, а вот для людей, переживших голод и войны, — норма, даже спасение. У нас, кстати, карточки отменили в сорок седьмом, а в Англии только в пятидесятые годы. Мы забыли, что многие десятилетия жить в СССР действительно становилось год от года лучше и веселей. Да, медленней, чем хотелось, но лучше… Причем всем, в разной степени, но всем. Я помню, как году в шестидесятом на весь Балакиревский переулок, где я рос, была одна личная машина — «Победа». А в восемьдесят седьмом году я уже не знал, где там припарковаться. Тот набор услуг, который предлагался в советское время, был скромным, даже сиротским, но стабильным и достаточным. Сейчас список удовольствий, которые ты можешь купить за деньги, феерический. Но тем обиднее, когда нет денег. Впрочем, я-то сам вписался в новые отношения. Но писатель все-таки отвечает не только за себя и свой ближний круг, а за весь, извините, народ. И я как писатель, а значит, и социальный наблюдатель, не могу не замечать, что недовольство людей растет, накапливается, зреют гроздья гнева. Созреют ли? Это зависит от адекватности власти…
— Это нам не грозит. А вот грозит ли нам революция?
— Вы никогда не играли в детстве с кузнечиками? Ты его тронул — он прыгнул. Еще тронул — еще прыгнул. Но на десятый раз он уже не прыгнет. Энергия прыжка иссякла, и ему потом надо будет долго ее накапливать. С народом то же самое. После таких «прыжков», какие мы совершили в девяносто первом и девяносто третьем, надо годами приходить в себя. И в это время с народом можно делать все что угодно. Он, как кузнечик, не прыгнет. Мы бездарно выплеснули огромную социальную энергию, которая пошла не на улучшение, а на ухудшение качества жизни общества. Я говорю в целом — мы же не будем с вами измерять качество жизни народа количеством яиц Фаберже у Вексельберга! Общество расколото на две неравные группы. Меньшая — те, кто выиграл от реформ девяностых, большая — те, кто проиграл. По-своему правы и те и эти. Но те, что проиграли, все-таки правее. Поясню мысль. У нас, к примеру, разрушена система оздоровительного и детского спорта. И у нас есть люди, сделавшие огромные состояния на нашей природной ренте: нефть, газ… Ладно, присвоили. Озолотились. Вложите в юный российский спорт, в детские секции! Нет, они будут тратить миллиарды, покупая импортные спортивные клубы, будут играть, как в солдатиков, в наемный футбол.
— Хорошо, а что мы приобрели после перестройки?
— Человек стал свободнее, но при этом менее защищен. Ему больше позволено, но и меньше гарантировано. Советский строй был по-своему патриархален: отец-режим и дети-граждане. Государство было строгим, но справедливым: совсем уж попусту редко кого трогали. О двадцатых и тридцатых годах, повторяю, мы не говорим, они подчиняются законам революционного времени. Не хотите террора — не доводите до революции. Однако если при советской власти тебя обидел начальник, куда ты мог обратиться?
— Куда угодно: профкомы, парткомы. А также если муж изменил.
— «Муж изменил» — традиция не советская, она гораздо древнее. Она пришла из патриархальной деревни, где изменой мужей, неверностью жен и пьянством занимался барин или сельский староста, к которому ходили жаловаться. Другой пример: газета. Помню, как при советской власти я с помощью «МК» помог нескольким хорошим, честным людям, попавшим в беду. Одной публикации было достаточно. А теперь вам скажут: идите в суд! А суд — дело долгое и дорогое, потому что слишком много зависит от квалификации адвоката. Да и законы у нас написаны будто специально для того, чтобы богатого вора от тюрьмы отмазать. Мы вот у себя в Литфонде судимся уже десять лет, хотя всем все очевидно, кто украл писательское имущество и сколько…
— Кстати, какие новости в Переделкине? Ведь год назад во время разбойного нападения там была избита ваша супруга.
— Идет следствие… Я тогда говорил и теперь уверен, это была акция устрашения, налет связан с публикациями в «Литгазете» о хищениях в Международном литфонде и Литфонде России. Кстати, пострадала не только моя жена, избиты еще несколько писателей, выступавших в суде и прессе… Очень нам помогла проверка Счетной палаты, выявившая преступную неразбериху при управлении писательским имуществом… С правовым беспределом надо бороться, а не со сталинизмом.
— А что вы предлагаете? Советский Союз мы не вернем. К счастью или к несчастью, кому как нравится.
— Не вернем. Хотя основные части распавшейся страны потихоньку срастаются. Возьмите тот же таможенный союз. Но главное: нужно восстанавливать механизмы социальной защиты, гарантии работающему человеку. Государство из этой сферы, согласно либеральной идее, ушло. Кто должен прийти ему на смену? Профсоюзы, как во всем мире. Где наши профсоюзы? Кстати, у писателей нет своего профсоюза. Союзы писателей давно стали фикцией. Нужна писательская гильдия, которая будет заниматься не идеологией, а защитой интересов. На Западе это очень мощные структуры.
— Как вы относитесь к недавним словам Леонида Парфенова о том, что на телевидении у нас как раз совдепия в плохом смысле слова?
— А кто виноват? У нас уже трижды поменялись президенты, а телевизионщики все те же. Разве не Парфенов аплодировал расстрелу Белого дома? А ведь символ демократии — именно парламент. Его расстреливают из пушек, а телевизионщики кричат: «Правильно!» Иначе придут к власти коммунисты. Но если мы строим демократию, к власти может прийти любая партия, и коммунисты в том числе. Во многих бывших странах соцлагеря так и случилось. И что? Подержали коммунисты власть и переквалифицировались в социал-демократов. А мы этот естественный процесс строительства демократии сломали под одобрительные вопли телевизора, того же Парфенова. Кто больше в этом виноват — Кремль или Останкинская башня? Вопрос! Но теперь, охотно пройдя через все политические бордели девяностых, нечего рыдать об утраченной либеральной невинности. Парфенов просто констатировал печальный итог своей двадцатилетней журналистской деятельности. Да, у нас руководителей государства показывают сегодня по «ящику» чаще, чем раньше Брежнева. Но ведь это еще при Ельцине началось, а не сейчас. Это он достал нас со своим «не так сидим!». Что ж вы тогда молчали? Боялись его крепкого рукопожатия? Ну-ну…
— Вы хорошо сказали про национальное унижение в девяностых. Вы соавтор сценария фильма «Ворошиловский стрелок». Этот дед и есть «униженный и оскорбленный» конца двадцатого века, вы согласны?
— Конечно. В девяносто пятом году я вел передачу на телевидении. Это был год пятидесятилетия Победы. Я предложил пригласить в студию поэтов-фронтовиков: Левитанского, Ваншенкина, Поженяна, Викулова, Кочеткова, Старшинова, Разумовского… Все еще были живы! А мне говорят: «Да ну их, этих сталинских подголосков! Еще неизвестно, что они там в Берлине делали, немок насиловали!» Я пошел к Попцову — он поддержал меня. А рядовые фронтовики просто продавали награды, чтобы прокормиться. И это не национальное унижение? И вот вышел фильм Говорухина, снятый по повести Виктора Пронина. Я прописывал в сценарии диалоги. И на нас набросились все те журналисты, которые еще недавно советовали русским учиться свободе у американцев, которые, чуть что, хватаются за кольт невероятного калибра. Такой крик поднялся: «Говорухин зовет Русь к топору! Хочет крови! Долой самосуд!» Вот такой обычный для медиа-интеллигенции двойной стандарт. А фильм-то не об этом. Это предупреждение: если государство не будет выполнять свои функции и защищать простого человека, то он сам начнет это делать. И кузнечик прыгнет…