Охота на охотников

Сандыбаев придвинулся поближе к безмятежно дымящему Саньке Арнаутову, пробормотал что-то насчет проституток, сделал правой рукой отвлекающее движение, а левой извлек из кармана дубленки шило, - из того самого кармана, откуда только что достал сигареты. Узкое, черное, длинное, совершенно невидимое в вечернем сумраке острие опасно высунулось из пальцев Сандыбаева - бывший спортсмен пропустил его между средним и указательным пальцами, - никто этого не заметил, ни один человек в шумном потоке народа.

В следующий миг Сандыбаев легко, играючи, будто кошка, коснулся Санькиной спины, за первым движением сделал второе, Арнаутов охнул, сигарета пробкой вылетела у него изо рта, Сандыбаев ткнул шилом ещё раз, прижал снизу рукой челюсть Саньки, чтобы вслед за сигаретой у того не вырвался изо рта крик, но это было лишним: Санька не мог кричать, крик спекся в нем, скатался в шар вместе с болью и закупорил глотку.

- Говорил же тебе, не запивай водку пивом, - заботливо проговорил Сандыбаев, поддерживая заваливающегося набок Саньку, - сколько раз тебя предупреждал: от такого "ерша" даже крепкому человеку бывает плохо.

Он сунул шило в карман, острием в плотную виниловую трубку, чтобы не кололось и не царапалось, ухватил Саньку поудобнее, передвинул к рекламной тумбе, вплотную приставленной к парапету. Испачкаться кровью не боялся - от укола шилом кровь из человека не льется. И сам укол трудно бывает различить на теле - такое это опасное оружие, обыкновенное сапожное шило.

- Сколько раз предупреждал тебя, братуха, не пей водку с пивом, продолжал заботливо причитать Сандыбаев, тон у него был, как у любящего отца, ведущего сокровенную беседу с непутевым сыном.

Одной рукой Сандыбаев продолжал поддерживать Саньку, другой проворно вытащил у него из кармана бумажник - если в случае с Майей Хилькевич он не беспокоился, что в сумке у неё найдут документы, то сейчас решил не оставлять бумаг, пусть тело будет неопознанным... Этаким трупом с улицы.

Чутье подсказывало Сандыбаеву, что Каукалов, оглядываясь во дворе Дома композиторов на чудака, заснувшего на скамейке, засек его, поэтому лучше не рисковать. Иначе они и впрямь по горячему следу могут выйти на него.

Младший Арнаутов начал сползать по тумбе, тогда Сандыбаев подхватил обмякшее тело под мышки, спустил вниз, прислонил спиной к парапету.

- Говорил же тебе - не пей водку с пивом, - заведенно бормотал он, от этой жуткой смести всегда сдают ноги. И ужасно болит голова. А желудок выворачивает наизнанку... Вот.

Через несколько секунд Сандыбаев исчез - растворился в толпе, будто его и не было, а Арнаутов остался сидеть на асфальте, словно перебравший зелья бражник, решивший немного отдохнуть перед тем, как спуститься в метро.

Ведь всем известно, что пьяного человека в метро запросто может завернуть какая-нибудь зубастая тетенька в красной шляпке с кокардой - нюх у этих тетенек необыкновенный и злыми они бывают невероятно...

Поля, проплывающие за окном фуры, в зимнюю пору скучны и безлюдны, глазу зацепиться не за что, один лишь вид толстого белого одеяла, укрывшего землю, вызывает зевоту... Впрочем, не только поля - леса тоже не отличаются разнообразием. И все-таки без полей и без лесов дорога немыслима.

Рогожкин шел в колонне последним.

Перед ним в кабине, на пластмассовой полке, прикрывающей панель со светящимися приборами, лежала трубка рации с коротким гибким штырьком антенны, по рации он иногда переговаривался со Стефановичем, докладывал обстановку.

Стефанович шел первым.

Снеговой вихрь, взлетающий позади колонны, поднимал в воздух все, что находилось на обочине, - ледовые заструги, сор, консервные банки, деревяшки, один раз поднял даже крупный кирпичный обломок.

Слушать монотонный, звучащий на одной напряженной ноте гул мотора утомительно, - это ещё более утомительно и более тяжело, чем тишина, которую Рогожкин очень не любил, считая её самой неприятной и опасной на свете. Он поморщился, потянулся рукой к приемнику, включил его. Поймал "Маяк". "Маяк" - самая лучшая станция в дороге - и новости сообщит, и музыкой побалует, и сплетнями поделится, - на все руки и для всех ушей канал...

За восемь часов хода колонна сделала лишь одну остановку - в заснеженном тихом лесу, на поляне, примыкающей к трассе. Стефанович поставил фуры так, чтобы закрыть костер от дороги. Над огнем установили железную рогульку, на рогульку повесили котелок с водой. Когда вода вскипела, то её, не жалея заварки, превратили в чифир - темный, как деготь, крепкий, способный вышибить сон из любого дремотного глаза, вкусно пахнущий лесным домом, чай. Это был любимый напиток дальнобойщиков.

У каждого водителя с собой был "тормозок" - чемоданчик с продуктами, которые принято выставлять на общий стол. Один выставил котлеты с вареной картошкой, другой - тающую во рту селедку, третий - кулебяку с карасями, пойманными на озерах в окрестностях Лиозно, четвертый - пирожки с яблоками, пятый - ещё что-то... В результате получился большой, способный удовлетворить всякого голодного человека, стол.

Чтобы никто не помешал обеду, не наехал случайно, Стефанович достал из-под сиденья автомат и посадил в кабину своей фуры "бойца" - самого младшего из водителей, бородатого, похожего на старательного монашка Колю Синичкина.

- С тебя, Синичка, и начнем дежурство, - сказал Стефанович. - Следи, чтобы никто не приладился к нам сзади. - Он сплюнул на снег, усмехнулся, услышав, что плевок на морозе зашипел. - Или спереди...

Коля ловко перехватил автомат - не забыл еще, как с ним обращаются, остались армейские навыки, приложил руку к шапке. Поинтересовался только без всякой досады на то, что не удастся посидеть в тесной и веселой мужской компании у костра, - по-пионерски покорно шмыгнув носом.

- Но перекусить-то мне удастся?

- Не удастся, Коля, - Стефанович вздохнул, - нальем тебе чаю в термос на дорогу, и сюда, в кабину дадим кружку с чаем. да пару котлет. Кусок кулебяки с рыбой дадим. Ты ведь любишь кулебяку?

- Люблю кобеляку, - Коля засмеялся, - очень.

- Остальное будешь доедать и допивать на ходу. Мы торопимся.

- Понял, - вновь покорно шмыгнул носом Коля Синичкин, а когда Стефанович отошел, высунулся из кабины и прокричал:

- А что, если на нас нападать будут?

- Стреляй! И особо не раздумывай.

- Понял! - Синичкин опять громко, не в силах справиться с простудной влагой, взбухшей в ноздрях, шмыгнул носом...

Через двадцать минут колонна двинулась дальше. Лишь снежная пыль столбом взвихрилась за машинами, да долго скакали вслед по асфальту разные предметы, легкие и не очень легкие - пустые полиэтиленовые бутылки, пакеты из-под сока, кульки и опорожненные консервные банки, распугивая птиц, кормящихся у дороги, и совершая кривые спортивные прыжки в сторону, словно бы стремясь дотянуться до кого-то, спрятавшегося в кювете, и поразить его.

Рогожкин сидел в кабине, зыркал глазами по сторонам, обращая внимание на все, что возникало на пути, смотрел в зеркало правого борта - ему было важно знать, что делается по бокам, вдоль бортов, и сзади, - затем упирался глазами в заиндевелый, украшенный снеговыми застругами зал фуры, идущей впереди, и снова переводил взгляд в правое окно кабины.

Иногда Рогожкин зачарованно улыбался, в глазах его появлялась нежность - он думал о Насте.

На одной только поездке в Германию Левченко заработал столько, сколько в карман его не попадало даже после двух месяцев беспрерывной, очень напряженной работы на фуре. Другой на месте Левченко только бы радовался этому, и Левченко радовался, но лишь первые два дня после приезда, а потом сник, лицо его приобрело отсутствующее выражение, свет в глазах угас.

- Ты чего? - встревожился Егоров, получив в подарок хороший кожаный портмоне со множеством отделений, куда можно упрятать полно разных шоферских бумаг, и латунный, ярко поблескивающий карабинчик для ключей вещь, просто необходимую всякому водителю. - Чего такой тусклый, без жизни на лице? А?