И дай умереть другим

– Правильно, это отнюдь не тривиально, – продолжал лекцию криминалист. – Кроме гигантского списка статей, в которых оговорен такой срок наказания, вам придется учесть разнообразные возможности наличия смягчающих обстоятельств, которые могли изменить срок…

– Или, наоборот, отягчающих, – мрачно закончил за него Турецкий.

– Вот именно! В результате результата вы не получите, простите за неудачный каламбур. С этими так возмутившими вас отпечатками у нас классический вариант обратной задачи. Имеется смазанный оттиск. По некоторым характерным деталям можно определить, что это правый большой палец человека с не слишком крупными руками. Это мужчина среднего телосложения или плотный, но низкорослый или же гипертрофированная женщина, последнее почти невероятно. Предположим, мы отбираем из картотеки только людей с соответствующими параметрами и начинаем сравнивать. Отобранный отпечаток мы размазываем тысячами различных способов и ищем совпадения. В результате после многодневной работы мощного компьютера мы имеем список из нескольких десятков человек. Когда у нас появился отпечаток пальца вашего трупа, мы решали уже прямую задачу: мог ли этот палец оставить этот след? С вероятностью выше восьмидесяти процентов мог. Чего вы еще от меня хотите?

Пришлось уйти несолоно хлебавши.

– Нет, вы слышали? Восемьдесят пять процентов. Как это нужно понимать? По-моему, он над нами просто поиздевался. – Впрочем, в голосе Артура звучала уже явная неуверенность в собственной правоте.

– Расслабься, – порекомендовал Турецкий. – Хочешь получить сто и более процентов, дуй к Дыроколу на квартиру, а потом в морг, собери все, что на нем было или могло быть кожаного: куртки, кепки, перчатки, штаны. Нужно найти вещь, частички которой были под ногтями у Штайна.

– А эксперты опять скажут: восемьдесят пять процентов.

– Ну, восемьдесят пять и восемьдесят пять – это уже сто семьдесят, – похлопал его по плечу Турецкий.

– Теперь вы издеваетесь?

– Почему?

– Потому что у меня хоть и юридическое, но высшее образование, и я еще помню, что вероятности независимых событий нужно не складывать, а умножать.

– То есть? – Вот Турецкий-то был уверен, что не помнил этого совершенно.

– Экзамен устроили, – обиделся Артур, – ладно, ваше право. У нас есть два независимых события: отпечаток на пистолете и, скажем, куртка, найденная среди вещей Дырокола. Отпечаток и куртка подходят нам на восемьдесят пять процентов, значит, не подходят на пятнадцать. Возможные сочетания: другой человек в другой куртке, Дырокол в другой куртке, другой человек в куртке Дырокола, наконец, Дырокол в своей куртке. Другой человек в куртке Дырокола – ни в какие ворота. Исключаем. Остается один вариант, в котором Дырокол ни при чем: другой человек в другой куртке – 0,15 на 0,15 – будет чуть более двух процентов. Довольны?

– Ты не дуйся. Я, например, все эти премудрости давно и прочно забыл и теперь исключительно благодаря тебе, парень, вижу, что не зря. Поскольку, как ни крути, если ты куртку найдешь, значит, Дырокол и есть наш убийца, а это и без всякой математики понятно.

За считанные часы, проведенные в камере, в результате напряженной мозговой атаки Лось не смог придумать лучшей тактики поведения на допросе, чем полный и всеобъемлющий отказ.

– Не знаю я ничего. Стрелял, потому что по мне стреляли. Все в пределах необходимой самообороны.

– Значит, тебе и скрывать нечего, – сказал Турецкий. – Ты у нас пострадавший. Тогда давай по порядку, изложи, как все случилось.

– Ничего не помню, контузило меня, наверное, – предположил Лось.

– А до какого момента помнишь?

– А вообще ничего, как отрезало.

– Контузило сегодня в павильончике или вчера на стрелке? – невинно поинтересовался Турецкий.

– Какая стрелка, какой павильончик, не помню же я! Я вообще врача требую, у меня голова болит и в глазах двоится. – Лось демонстративно закатил глаза и, осторожно придерживая виски пальцами, издал жалобный стон, очевидно призванный символизировать жесточайшую мигрень.

– Могу предложить аспирин и сигарету, – усмехнулся «важняк».

Сигарету Лось взял, от аспирина отказался. Курил медленно, выпуская дым между колен в пол. Турецкий, привычный к таким ситуациям, терпеливо ждал.

– Помогло? – спросил он, когда Лось наконец закончил.

– Нет.

– Ладно, – согласился Турецкий, – оставим пока, этим пусть РУОП занимается, а у Генпрокуратуры есть все основания предъявить тебе обвинение в соучастии в убийстве гражданина Германии Штайна Гюнтера Отто. Что ты на это скажешь? Признаваться будем?

Лось настолько опешил, что даже забыл о контузии, при которой резкие движения противопоказаны.

– Какой Штайн? – подпрыгнул он вместе со стулом. – Пьяный я был. Ничего не видел, ничего не помню.

– Лосев, пребывание в состоянии алкогольного опьянения – это не смягчающее, а отягчающее обстоятельство. Так что рассказывай. И на отца-благодетеля своего Улыбабова не надейся, тут он за тебя не заступится, потому как убили вы с Дыроколом немца на его территории без его ведома, а по собственной глупости и непонятно ради чего.

– Да нет у вас ничего на меня, – неуверенно предположил Лось. – На понт взять хотите…

– Мы такими морально устаревшими методами не пользуемся, – вдохновенно соврал Турецкий. – Пистолет у Дырокола был?

– Был, но я-то тут при чем?

– А при том, Лосев, что этот пистолет засветился при убийстве Штайна и на нем твои и Дырокола пальчики. А поскольку Дырокол мертв, отвечать по всей строгости тебе придется. Одному.

– Не трогал я вашего немца, пьян же был, говорю вам. Я вообще от вас первого о нем и услышал. Мамой клянусь. – Будь на нем тельняшка, Лось бы рванул ее на груди для убедительности. Да вот беда, не было тельняшки.

– Смотри, заболеет мама от твоего вранья, – заботливо предупредил следователь.

– Не заболеет, умерла она давно. А пистолет я, может, и трогал, но про убийство ничего не знаю. Я в баре все время сидел, это кто угодно подтвердить может.

– Ты же пьян был, не помнишь ничего. А делов-то: пять минут – и готово. На лифте подскочили, забили немца насмерть – и обратно. Никто ничего и не заметил.

Лось дошел до бурного кипения:

– Да не ездил я ни на каком лифте! И не забивал никого! Точно вам говорю. – Он потянулся за новой сигаретой, но тут же отдернул руку – рука мелко дрожала.

– Вспомнил, значит? – Турецкий метнул ему пачку через стол.

– Вспомнил. Бывает у меня так: не помню, не помню, а потом – бац! Звук какой-нибудь услышу или запах и все до мелких деталей помню.

– А сейчас ты чего унюхал? «Кэмел», что ли? Знаешь, это ведь интересный научно-медицинский факт.

– Не знаю, но не убивал я.

– Ладно, давай свои мелкие детали.

– Сидели, пили, Дырокол все на толчок бегал.

– И долго отсутствовал?

– Когда минуты две, а когда десять. И когда немца этого замочили, его точно с нами не было.

– Сдается мне, Лосев, ты просто решил все свалить на мертвого товарища. Как-то это… неблагородно. Не по-нашему, не по-советски.

– Да не мог я.

– А Дырокол мог?

– Он, как его изуродовали совсем, двинулся, убить мог, если на него кто косо посмотрит. И на стороне он иногда это… подрабатывал.

– Объясни.

– Ну, проболтался раз по пьяни. Замочил кого-то для дяди – и пятьдесят штук в кармане, а у нас, мол, за такие деньги полгода вкалывать.

– Неплохо вы зарабатываете, – присвистнул Турецкий.

– Так ведь это… поделимся, – сразу нашелся Лось. – Мы это мигом, вы только сумму намекните.

– Зря ты это, Лосев, я взяток не беру, – признался Турецкий и мысленно в который уже раз в подобных ситуациях обозвал себя идиотом. – А вот ты ведешь себя неадекватно.

– Чего?

– Если чист и невиновен, зачем деньги предлагаешь?

Лось тут же пошел на попятную:

– У нас знаете как сейчас, все ведь берут. Вот я и подумал… А виноватый или нет, от этого только сумма зависит. А не срок.