Шоколад или жизнь?

Брайан закрыл глаза и пожал плечами.

«Сколько еще Аспен-Мидоу должен выносить эту боль на своем твердом небе?»

— Сукин сын! — заорала я.

Он открыл глаза и отпрянул:

— А теперь что? Я же сказал: я не имею никакого отношения к смерти твоего бойфренда… О! Только не говори, что ты все еще злишься на меня из-за торта!

— Полагаю, второе твое имя — Питер, да? Пьер?

— Не знаю, что ты пила, пока готовила, но ты, кажется, неправильно меня поняла…

В приоткрытую дверь просунулась голова Джулиана.

— Привет вам! Меня послал генерал. Может, вы двое остынете, и мы поедим десерт?

— Сам остынь, Джулиан! Я только что отыскала своего анонимного критика. — Мое лицо горело негодованием.

Джулиан переводил взгляд с меня на Брайана и обратно.

— Кто? Он? — Джулиан надул щеки и, выпустив струю воздуха в сторону Брайана, нахмурился: — Что у тебя есть против Голди?

— Ничего! Ничего! Почему люди всегда судят меня по поступкам, которых я не совершал?

Брайан Харрингтон развернулся и вышел вон.

— Уф! Кажется, ты больше не будешь работать на Харрингтонов, — заключил Джулиан.

Я поставила конусы на поднос:

— Ничто не принесет мне большего удовольствия. А теперь, Джулиан, если ты действительно хочешь помочь, не мог бы ты взять спички и поджечь бенгальские огни. Только не так, как Брайан Харрингтон разжигал угли.

Когда мы подошли к стеклянным дверям террасы, из магнитофона доносилась барабанная дробь. Все взгляды были обращены к бассейну. На трамплине стоял Арч, отражаясь в водной поверхности. Я чуть не уронила поднос. Его руки были сзади и были закованы.

— Открой дверь. Открой эту чертову дверь! — не помня себя, в страхе взмолилась я.

— Но я еще не зажег…

— Открывай!

Джулиан повиновался. Я скользнула на террасу, быстро подошла к столу и поставила поднос. Безмолвно я посылала Арчу мольбы: «Не прыгай с бортика с завязанными руками. Не прыгай. Не прыгай…»

Его тело приподнялось и с громким всплеском шлепнулось в воду. Я считала: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

Арча не было видно.

Я бросилась к бассейну и прыгнула. Одежда намокла и потянула меня вниз. Сбросив туфли, я набрала полную грудь воздуха. Нырнула. Арч стоял на дне, пытаясь освободиться от наручников. Я отчаянно рванулась к нему и схватила его под мышку как раз в тот момент, когда расстегнулись наручники. Всплывая, я подталкивала его вперед.

Едва мы достигли поверхности, он, поперхнувшись водой, закашлялся.

— Прекрати! — закричал он. — Перестань! Что ты делаешь? Мам! Господи! Ты все испортила!

Он оттолкнул меня и по-собачьи доплыл до бортика.

— Я пыталась помочь тебе, — бормотала я, хотя вовсе не помогла.

Когда мы карабкались по лестнице, послышались хлопки аплодисментов. Арч одарил меня взглядом, полным ненависти.

— Ты разрушила мое шоу! Почему ты всегда позоришь меня?

— Прости меня. Прости.

Я больше не могла выносить его взгляд и опустила глаза. С меня стекала вода, ноги стояли в луже.

— Ты так и планировал? — радостно завизжала Визи. — Целое представление!

Арч скрылся в доме. Я последовала за ним и потащилась наверх, переодеться. С каждой новой ступенькой ком в горле становился все больше. За соседней дверью метался Арч в поисках сухой одежды. Я нашла кусок ткани и, вытерев лицо, откашлялась.

Все, чего я когда-либо хотела в жизни, это быть хорошей матерью. Но я и не представляла себе, как это трудно. Я изучала книги, водила ребенка к педиатру, в парк и на детскую площадку. Читала ему, проводила с ним время и помогала с домашним заданием. У меня даже никогда не было нормальной работы, хотя я очень нуждалась в ней. Я просто хотела о нем заботиться. И думала, что все мои действия сопряжены с любовью. Я думала, что сделаю все, что в моих силах, чтобы он был здоров и в безопасности, он же — в ответ — будет хорошо воспитан, счастлив и признателен мне.

Да уж.

Солнце закатилось за горы. Воздух стал вдруг холодным. Только я успела надеть спортивный костюм и сухие кроссовки, в мою дверь постучали.

— Мам. Это я.

Арч пытался не смотреть на меня. Его голос дрожал:

— Мам, я знаю, ты хотела помочь. Но так нельзя.

— Ох, милый, прошу тебя! Я думала, ты тонешь.

— Ну… Я хотел сказать тебе… Я совершенно точно решил: я попрошу папу разрешить мне немного пожить у него.

Кто-то однажды сказал мне: «Если приходят трудные времена, лучше ничего не предпринимай». Жаль, что я не вспомнила этой фразы перед тем, как нырнула на самое дно.

— Давай завтра об этом, — ответила я. — Тебя гости ждут.

Шоу продолжалось. Бискотти и бенгальские огни стали хитами программы. Теперь, когда страсти утихли и взрослые и дети мирно беседовали, я чувствовала себя подавленной. Хотелось ли мне съесть дюжину бискотти? Или ни одного? Я остановилась на трех. Они были божественны: тонкий слой черного шоколада изысканно сочетался с анисовым ароматом и хрустящим миндалем. Тая, они оставляли во рту привкус французского кофе и лесного ореха. На западе, прямо над горизонтом, в облаке яркого света плыла Венера. Благоухающий ветерок заставил гостей умолкнуть. Перед тем как насладиться вкусом бискотти, они окунали их в кофе. И каждый выражал восхищение.

Днем генерал установил на террасе лампы. И теперь зажег их. Сев возле Адели, он достал из кармана коробочку.

— Для моей невесты, — произнес он с улыбкой и таким проникновеным голосом, что у меня перехватило дыхание. Адель открыла коробочку и надела кольцо. В свете вечерних огней заиграли сапфиры и бриллианты. Но улыбка Адели была натянутой. Взгляда мужа она избегала. У нее снова ныла спина? Или она огорчилась, что сама не догадалась приготовить ему подарок? Или вечеринка вышла не слишком удачной?

Я разделяла ее состояние — я тоже не чувствовала себя счастливой. Мне не хотелось думать об Арче, о том, что он поселится с Джоном Ричардом — и как тот будет игнорировать сына.

Гости тем временем начали расходиться. В воздухе разлетались слова благодарности. Я убрала и помыла посуду и поползла наверх, совершенно измученная. Кот Скаут, почуяв грусть, свернулся клубочком в углу моей кровати. Сердечно поблагодарив его за компанию, я занялась самолечением — вытащила плитку шоколада «Тоблерон», что я хранила на непредвиденный случай, и стала размышлять о событиях минувшего вечера.

Перемены, случившиеся с Брайаном Харрингтоном, были просто невероятны. Кажется — я даже надеялась, — он позвонит Шульцу, хотя в целом меня это не волновало. Политические и социальные разногласия, переросшие в нешуточный конфликт между Харрингтоном и Миллером, в нашем маленькой городке могли стать причиной ужасающих сплетен. Хорошо. Так Брайану и надо, особенно если он и есть этот Пьер.

Я закрыла глаза и постаралась не думать о «Маунтен джорнал», сосредоточившись на шоколаде, на том, как он таял на языке. Те же самые люди, минус дети, плюс кое-кто из других приятелей Визи были на ее вечеринке. Тот ужин и стал темой последнего издевательского памфлета. Где я еще могла так порадовать критика Пьера в лице Брайана Харрингтона? Наверное, теперь он опишет страсти в домашнем бассейне и интерпретирует их как попытку самоотверженной матери спасти сына от землетрясения.

Говорят, шоколад — релаксант. Вряд ли. На меня его утешительные силы перестали действовать сразу же, как во рту не осталось ни крошки. Заснуть я не могла. Вспомнила, что уже завтра сдавать опровержение в газету. Но если это не Брайан, тогда кто строчит про меня все эти гадости? Джулиан и Сисси еще ходят в школу, и они слишком молоды, чтобы быть такими злыми. Генерал и Адель, кажется, мне сочувствуют. Визи? Может быть, она и впрямь спала с Филипом Миллером? В этом случае пасквили были бы отличной местью. Однако теория эта — сомнительная. Никогда не знаешь, кто тебе друг, а кто — враг.

Включив свет, я достала ручку и лист бумаги.