Сделано из отходов

пришла. Раньше твоя супруга никогда не падала?

– Что с ней?! – в третий раз переспросил Брандспойт.

– Открытая черепно-мозговая травма, состояние крайне тяжелое, находится в коме, опрашивать нельзя. Помещена в реанимацию.

– Кисонька, – жалобно простонал Виктор Павлович. – Малышка моя… Я поеду прямо в больницу.

– Я тоже буду там. Очень сочувствую.

– Хорошо, спасибо.

Брандспойт отключил связь, доехал до дома, переоделся в костюм, пересел на «вольво», поставил на крышу синий маячок и на бешеной скорости полетел в больницу, волнуясь и переживая.

Листопада он, естественно, опередил. В реанимации его попыталась остановить медсестра, тряся перед лицом грязными бахилами.

Брандспойт грубо оттолкнул ее и прошел, громыхая каблуками, в ординаторскую. Там сидел уставший бородатый врач и пил кофе.

– Я Угрюмов. Моя жена у вас. Что с ней?!

– Добрый вечер. Угрюмова?: Минуточку. Она на операции.

Виктор Павлович достал бумажник и бросил на стол несколько сотенных купюр зеленого цвета.

– Сделайте все возможное.

Врач скосил глаз на стол, поставил чашку с кофе и, сказав: «Подождите», исчез из ординаторской.

Пока он «делал все возможное», появился Листопад. Сегодня он был без формы, вероятно, происшествие застало его в домашней обстановке.

– Здравствуй, Виктор Павлович. Ну как?

Как дела?

– Не знаю пока. Операция. Рассказывай.

– Нам позвонили из «Скорой». Мужчина возвращался с прогулки с собакой, зашел в подъезд, увидел лежащую в крови женщину, вызвал «Скорую». Участковый нашел сумочку с документами. Вот, собственно, и все. Наверное, она оступилась. Не знаешь, она выпивала сегодня?

– Не знаю, – мрачно ответил авторитет. – Она планировала заехать на эту квартиру полить цветы…

– Она на шпильки не жаловалась?

– Да какие, на хер, шпильки? – не выдержал Виктор Павлович, которому версия с нападением была по большому счету на руку. – Открытая черепно-мозговая травма! Это ж как упасть надо?!

– Ну, у нас всякие случаи были… Люди падали с высоты собственного роста и…

– Прекрати! Где ее сумочка?

– Я не заезжал в отдел, я прямо из дома. Наверное, в дежурной части.

– Рыбка моя, девочка… Вы должны найти того, кто это сделал. Понятно? Я тоже попытаюсь. Ты понимаешь, в чей огород этот камень? Суки, козлы долбаные!

– Ты отпускал ее без охраны?

– Никогда. Я сам удивлен, почему она зашла в подъезд одна. Но я узнаю это.

Вернулся бородатый врач. Следом зашел второй, со спущенной на шею марлевой повязкой. Лица оптимизма не выражали.

– Что? – резко бросил Брандспойт.

– Извините. Мы сделали все, что могли. Она скончалась.

Виктор Павлович выдержал полагающуюся в таких случаях трагическую паузу, опустился на диван, закрыл лицо ладонями и, прошептав театральное «Не верю», громко, надрывно зарыдал. Врачи опустили головы, Герман Андреевич пожал плечами, не зная, что сказать в данной ситуации.

– А-а-а!!! – Брандспойт катался по дивану и рвал волосы. – Девочка, девочка моя, малышка, зайка, блин… Убью, убью