Проповедник

По выходным Габриэль не находил себе места. Когда наступал перерыв в работе, ему оставалось только ждать. Проблема заключалась в том, что он не знал, чем заняться в свободное время. Работа была его жизнью, и, помимо нее, ничто не представляло для него интереса. Его не тянуло к общению с женой, дети не принимались в расчет — возможно, только статус Линды вызывал некую неясность. Как следствие, он обычно забирался в свой кабинет и зарывался в бухгалтерские книги, погружаясь в захватывающий мир цифр. И не нужно быть гением, чтобы понять, откуда в Габриэле появилась жажда покоя и порядка. Для себя Габриэль уже давно объяснил это хаосом и неустроенностью детства, но прошлое представлялось ему таким предметом, в котором он совершенно не хотел копаться. Это служило вполне логичным объяснением, поэтому первоначальные причины он считал мелкими или незначительными.

То время, когда они колесили по дорогам с Проповедником, он хотел бы забыть и пытался о нем не думать. Вспоминая детство, он всегда видел одну и ту же картину: не отца, а Проповедника — безликую пугающую фигуру, которая заполняла их дни кричащими, невнятно лепечущими истеричными людьми, мужчинами и женщинами, которые тянули к ним похожие на крючья руки. Они пытались дотронуться до него и Йоханнеса, чтобы те облегчили физические или психические страдания, одолевавшие этих воющих, шепчущих и просящих людей, будто у них с Йоханнесом был ответ на их мольбы. Прямая связь с Богом.

Йоханнес любил то время, он наслаждался вниманием и буквально расцветал в лучах славы. Иногда, как вспоминал Габриэль, он по вечерам с удивлением разглядывал свои руки, словно хотел понять, как и откуда появляется этакое диво.

Что касается Габриэля, то он почувствовал необыкновенную легкость после того, как дар его покинул. Йоханнес, напротив, был безутешен, он никак не мог смириться с тем, что теперь он всего лишь обычный мальчик, без своего особого дара, просто мальчик, как все. Он плакал и молил Проповедника помочь вернуть дар, но их отец лишь коротко объяснил им, что прежняя жизнь кончилась: теперь все будет по-другому и не под силу разуму человека постижение путей Господних.

Когда они переехали сюда, в усадьбу на окраине Фьельбаки, Проповедник стал Эфроимом, но не отцом, в глазах Габриэля. Зато здешняя жизнь полюбилась Габриэлю с первой секунды. Они с отцом не стали ближе, его фаворитом продолжал оставаться Йоханнес, но тем не менее Габриэль чувствовал себя здесь спокойно, он обрел дом — место, где можно жить постоянно, размеренно и упорядоченно. Жить по часам, как обычные люди, ходить в школу. Он любил усадьбу и мечтал о том дне, когда станет ухаживать за всем сам — так, как считает нужным. Он знал, что будет управлять хозяйством лучше, чем Эфроим и Йоханнес, и молился по вечерам, чтобы отец не сделал глупость и не завещал усадьбу своему любимому сыну, когда они вырастут. Для него не имело особого значения то, что Йоханнес получал всю любовь и внимание, лишь бы только ему, Габриэлю, досталось поместье.

Так и вышло. Все сбылось, но не так, как он себе представлял. В его внутреннем мире продолжал жить Йоханнес. До того как он умер, Габриэль не понимал, насколько сильно он нуждается в своем беспечном брате — хотя бы для того, чтобы беспокоиться о нем и раздражаться на него. По-другому просто не могло быть. Он настаивал на том, чтобы Лаине не рассказывала полиции, как Йохан и Роберт швыряли камни в окна. Признаться, его самого удивила эта просьба. Может быть, он начал терять свою приверженность закону и порядку или не вполне осознанно хотел скрыть это ради чести семьи, — Габриэль не знал. Но потом, задним числом, был только благодарен Лаине за то, что она воспротивилась ему и все сама рассказала полиции, и это тоже его удивило. Он привык считать жену чем-то вроде кисло-хныкающего, никогда не улыбающегося, движущегося предмета обстановки, всегда согласно кивающего, как китайский болванчик. Он никогда не пытался рассматривать Лаине как человека со своей собственной волей и желаниями и был поражен язвительностью и духом противоречия, который ясно увидел в ее глазах. Это беспокоило Габриэля. Из-за всего, что произошло в последнее время, ему казалось, что его мир разваливается на части. А как человека, который ненавидел перемены, его пугала эта ужасная перспектива. Похоже, ему больше не удастся скрываться в цифрах.

Первые гости появились на пороге минута в минуту. Отец Патрика Ларс и его жена Биттан пришли ровно в четыре и принесли с собой цветы и бутылку вина. Ларс был крупным высоким мужчиной с весьма заметным выпиравшим брюшком. Его жена — маленькая, коренастая и кругленькая, вроде небольшого мячика, но это ее не портило. А веселые морщинки вокруг глаз показывали, что улыбается она часто и охотно. Эрика знала, что по многим причинам Патрик считал, что много легче общаться с Биттан, чем с его собственной мамой Кристиной, которая была намного строже и сдержаннее. Развод Ларса и Кристины протекал довольно болезненно, но со временем они, хотя и не остались друзьями, все же пришли к некоему мирному соглашению. Несмотря на то что они виделись от случая к случаю, проще было приглашать их в гости по одному. Но так как, по стечению обстоятельств, сейчас Кристина гостила в Гётеборге у младшей сестры Патрика, они с Эрикой не стали забивать себе голову и просто пригласили на гриль Ларса и Биттан.

Через четверть часа пришли Дан и Мария. Едва они успели устроиться в саду и вежливо поздороваться с Ларсом и Биттан, Эрика услышала радостный визг Эммы с дороги, которая вела по склону холма к дому. Она встретила их, обняла детей и увидела нового мужчину в жизни Анны.

— Привет, как приятно наконец встретиться.

Она протянула руку и поздоровалась с Густавом фон Клинтом. Как нарочно, словно подтверждая ее опасения, с первого взгляда Густав показался ей типичным представителем остермальмских недоплейбоев со Стуреплан. Темные волосы, зачесанные назад, стрижка от дорогого парикмахера, рубашка и брюки свободного, непринужденного стиля. Но Эрика знала, сколько примерно это стоит. Разумеется, на плечи Густава был наброшен обязательный пуловер с завязанными спереди рукавами. Ей пришлось напомнить себе, что не надо судить Густава раньше времени: он едва успел раскрыть рот, а она уже думает о нем с пренебрежением. На секунду Эрика задумалась, что, может быть, ею просто движет зависть и именно зависть заставляет ее плохо думать о людях, которые родились с серебряной ложкой во рту. Она надеялась, что это не так.

— Как там мамочкин ребеночек? Ты хорошо ведешь себя с мамой?

Анна приложила ухо к животу Эрики, как бы слушая ответ на свой вопрос, засмеялась и крепко обняла ее, а потом Патрика. Они пошли к собравшимся в саду, и все стали здороваться и знакомиться. Дети начали играть и бегать вокруг, взрослые пили вино — все, кроме Эрики, которая пробавлялась кока-колой, — а еда жарилась на гриле. Как это обычно бывает, мужчины собрались вокруг него и изображали из себя настоящих мачо, а девицы беседовали в своем углу. Эрика никогда не понимала этой странной связи между мужчинами и грилем. Большинство мужчин не имели ни малейшего понятия, как сварить яйцо, но когда дело касалось приготовления чего-нибудь на открытом воздухе и настоящем огне, они оказывались просто виртуозами. Женщины при этом обычно воспринимались чем-то вроде столовой принадлежности, хотя признавалось, что они неплохо справляются с ролью подносчиц пива.

— Bay, как у вас тут клево!

Мария уже дула второй бокал вина, хотя остальные едва пригубили по первому.

— Спасибо, нам тоже нравится.

Эрика вела себя вежливо и корректно с подружкой Дана, по-другому у нее не получалось. Она не могла понять, что Дан в ней нашел, особенно в сравнении со своей бывшей женой Перниллой, но подозревала, что это, по-видимому, одна из тех мистических историй, которые случаются с мужчинами и совершенно непостижимы для женщин. Единственное, что Эрика решила для себя окончательно и бесповоротно, — что Дан выбрал Марию за что угодно, но только не за ее умение поддерживать разговор. По-видимому, она пробудила в Биттан материнские чувства, и мачеха Патрика ее активно опекала, поэтому Анна и Эрика могли спокойно поговорить друг с другом.