Давай поговорим! Клетка. Собака — враг человека

— А я ничего не думаю. Пока.

— Я люблю тебя сильнее, чем ты представить себе можешь.

— Даже трахнуть хотел, да?

— Прости меня за это.

— За то, что хотел, или за то, что не стал?

— За все прости.

— Знаешь что?

— Что?!

Она схватила настольную лампу с прикроватной тумбочки и изо всех сил швырнула в него. Попала. Но руки Никиты, свободные от возни с джинсами, лампу поймали, причем таким образом, что она оказалась совершенно невредимой.

— Ты мне правда нравишься. И как женщина. Я еще никому этого не говорил.

— Ты подлец, Саша.

— Я не Саша.

— Правильно, ты не Саша, ты козел.

— Я должен был тебе объяснить, ты страшно привлекательная женщина…

— Страшно, страшно, и ты скоро это поймешь, мразь.

— Я очень не хочу, чтобы ты… я даже не знаю, как тут говорить… Мне, наверное, хуже, чем тебе.

— Будет хуже, не сомневайся.

Она встала, оделась, подошла к Никите и влепила ему тяжеленную пощечину.

И расхохоталась.

— Так ты плачешь, ублюдок. Вот какие мы чувствительные. Но это только начало, слезки-то ведь не кровавые пока.

Произнеся эту эффектную фразу, она вышла в коридор и быстро направилась к двери. Но возле нее остановилась. Какая-то мысль образовалась в ней. Помедлив несколько секунд, она решительно шагнула в сторону комнаты с телефоном, бодро вошла туда, предваряя свое появление вопросом:

— Что тут у вас?

13

— Кто там?

Никита замялся. Он не знал, как себя назвать, ему нужно было знать, кто спрашивает.

— Кто это?! Я же вижу, что кто-то есть!

Доносившийся с той стороны женский голос видоизменился — говорящая приблизила глаз к дверному глазку.

— Мне нужен Савелий Никитич.

— Его нет, а кто это?

— Где ОН?

— А кто вы такой?

— Должник.

— Кто-кто? Савелий Никитич уже давно не преподает и никакими задолженностями не занимается.

Никита понял, если не убрать это препятствие в виде одноглазой двери, разговор уползет в кювет полного бреда.

— Откройте, пожалуйста.

— До свидания, молодой человек.

— Послушайте…

— Да чего вам надо?!

— Савелий Никитич…

— Его нет, я уже говорила.

— А когда он будет?

— Неизвестно. Очень нескоро.

— Послушайте, я не могу ждать.

— Обратитесь к другому преподавателю.

— Я не студент.

На несколько секунд за дверью установилось молчание. Сообщение, что звонящий не студент, потрясло родственницу Савелия Никитича. Родственницу ли? Когда молчание стало растягиваться до размеров неловкости, Никита снова потянулся к звонку. Может, обладательница этого отвратительного, пожилого, истеричного голоса пошла позвать кого-нибудь помоложе и поразумнее? Не повезло, опять захрипела припавшая к глазку бронхиальная астма шестидесяти лет.

— Не хулиганьте!

— Я не хулиганю.

— Никитка, вызывай милицию!

Гостю показалось, что его снова шарахнули по голове, только чуть-чуть слабее, чем в первый раз. В-третьих, зачем эта старуха хочет, чтобы он вызвал милицию; во-вторых, откуда она знает его? И во-первых, почему так фамильярно к нему обращается?

— Хорошо, я вызову милицию, если вам очень хочется, но это не нужно. У меня к вам безопасное дело.

— И психиатричку, Никитка, и психиатричку, — командовала за дверью старуха. И тут наконец визитер понял, что Никит в этом эпизоде занято больше одного. Для какой-то дикой симметрии второй задействован с той стороны двери.

— Я все понял! — сказал первый. Одной рукой он нажал звонок, другой достал из кармана пачку денег.

— Учтите, милиция уже выехала.

— А я принес долг. Не вам, не бойтесь, Савелию Никитичу. А милицию я уважаю.

Никита повертел перед глазком пачку денег. Это видение установило за дверью тишину. Неизвестно чем чреватую.

— Давным-давно занимал, теперь могу отдать, понятно?

Вот это «давным-давно» и смутило, как потом выяснилось, невидимую жительницу квартиры.

— Все равно я не могу впустить вас в дом. Я одна, а по нынешним временам…

— А Никита? — спросил Никита, он не счел возможным применить домашнее уменьшительное имя.

— Спускайтесь во двор. Садитесь на качели. Когда я увижу вас в окно, спущусь.

Пытаясь разобраться в своем недоумении, нестудент пошел вниз. По дороге он обнаружил, что помимо недоумения испытывает и сильную досаду. Не так он представлял себе начало этого дела. Слишком не так.

Может быть, имеет смысл уйти? О чем беседовать с этой помешавшейся на бытовой бдительности дурой? Неизвестно даже, кто она ему. Не исключено, что просто домработница.

И на какой почве завелся у них этот Никитка?

Раскачиваясь на поскрипывающих качелях, бороздя каблуком сухой песок, Никита следил за дверью парадного.

Появилась.

Нет, не она. Он был доволен тем, что к нему подойдет не эта сухопарая дылда в зеленом платье и белом платочке, с усохшей авоськой в жилистой руке. Уходи, уходи. Сгинь за поворотом!

С расстояния в двадцать шагов недоверчивая хранительница квартиры показалась Никите даже отчасти привлекательной. Округлая, осанистая, невысокая пожилая мадам. Гладко зачесанные черные волосы, платье… он не успел рассмотреть, она уже подошла.

— Это вы, — сказала она утвердительно.

Отброшенное в момент вставания, сиденье качелей ударило Никиту под коленки, и сразу обнаружилась некоторая неустойчивость его положения.

— Я.

— Что за деньги?

Никита внимательно поглядел на пачку десятитысячных бумажек.

— Российские рубли.

— Продолжаете придуриваться?

— Нет, нет, — замотал головой молодой человек, — меня зовут Никита.

Острые, черные глаза женщины подернулись пеплом сдерживаемого гнева. Ничего не сказав, она развернулась и пошла к дому. Никита догнал ее и стал на бегу предъявлять ей многочисленные, заранее приготовленные документы.

— Это правда, я не шучу, с самого начала не шучу. Я правда Никита, вот паспорт.

Женщина остановилась и процедила почти не открывая рта:

— Какого черта вы мне суете свою сберкнижку?

— Ах да, это потом, сначала паспорт, я же понимаю. Смотрите, смотрите, Никита Добрынин.

— Ну и что?

Многочисленные бледные морщины сбегались к глазам, губы тоже изрезаны мелкими вертикальными морщинками. На щеках светлый пушок.

Никита поскреб кончик своего носа открытым паспортом.

— А вы кто?

Морщинки у глаз сделались резче, она прищурилась.

— Меня зовут Варфоломея Ивановна. Я жена Савелия Никитича. А вот кто вы такой?

— А тот юноша, что должен был вызвать милицию и психушку, ваш сын?

Варфоломея Ивановна поправила газовый платок, прикрывавший присыпанную пигментными пятнами шею. Никита тоже что-то поправил в своем туалете.

— Я тоже сын Савелия Никитича.

Короткие пальцы мадам еще раз прошлись по газовой ткани.

— Ну что ж, я ждала чего-нибудь в этом духе. Ну-с, и что дальше?

— Дальше?

— Да, я хочу узнать, не считаете ли вы меня своей матерью?

— Моя мама умерла. Недавно.

— И на том спасибо.

— Не надо так говорить о моей матери.

Варфоломея Ивановна пригладила волосы.

— Да, лучше об отце. С чего это вы решили, что Савелий Никитич ваш батюшка?

— Мне так сказала мама. Она меня никогда не обманывала. Никогда.

— Если это ваш единственный аргумент, то я все же вынуждена буду сказать несколько нелестных слов в адрес вашей родительницы.

— Не надо.

Варфоломея Ивановна шумно втянула воздух злыми ноздрями.

— Вот второй аргумент, — Никита протянул собеседнице давешнюю сберкнижку.

Собеседница брезгливо убрала руки за спину.

— Ну и что?

— Двадцать шесть лет назад, — изо всех сил сдерживаясь, начал говорить Никита, — ваш муж и мой отец вел раскопки недалеко от города Калинова…

— Ах, Калинова! — встрепенулось в даме все ее ехидство.

Тем не менее, название города о чем-то ей говорило.