Бомба из прошлого

У него не было лампы, чтобы запустить в окно, да и окна тоже не было. Он не знал, далеко или близко группа поддержки. На тротуаре — что слева, что справа — ни души. Дождь лил все сильнее. Рядом, в темноте, неслышно несла свои воды река, и Кэррик чувствовал ее могучее движение и холод. Он замер, зная, что жизнь его зависит сейчас от того, что скажет и как отреагирует Ройвен Вайсберг. Все остальные находились слишком далеко. Его могут бросить в реку живым, могут ударить ножом в спину, а уже потом перекинуть тело через парапет. Михаил отступил в тень, и понять что-то по его лицу Кэррик не смог.

Ройвен Вайсберг подошел к нему, поднял руку, крепко схватил за шею и, наклонившись, поцеловал — сначала в левую щеку, потом в правую.

— Я не извиняюсь.

Кэррик изобразил недоумение.

— Вам совершенно не за что извиняться, сэр. Вы ничего такого не сделали.

— Нам нужно было прогуляться по Старому городу.

— Как скажете, сэр.

— Нужно, потому что этого хотели Михаил и Виктор. И мне пришлось послушаться их, потому что они со мной уже много лет. Если бы ты оказался не тем, за кого себя выдаешь — я-то в тебе уверен, а вот они нет, — если бы ты оказался агентом, подосланным полицией или контрразведкой, то за нами установили бы слежку. Эти двое, Михаил и Виктор, опытные ребята и хорошо знают свое дело. Так вот они сказали, что никакой слежки не было. Но я не извиняюсь.

— Слежки не было, потому что я не агент, — негромко сказал Кэррик, чувствуя, как уходят последние силы. Ройвен Вайсберг обнял его и помог вернуться туда, где ждали машины. В одной сидели Иосиф Гольдман и парень с татуировкой на шее. Кэррика посадили в другую, и дверцу ему открыл Михаил.

Перед тем как сесть, он выпрямился и посмотрел русскому в глаза:

— В моего босса не стреляли — в твоего стреляли.

Машину вел Михаил. Они проехали по широкому и высокому мосту, переброшенному через Вислу, и повернули на восток. Михаил наклонился, открыл «бардачок», и Кэррик увидел, что туда положили для него: пистолет «Макаров», две обоймы и кобуру.

Теперь они спешили. Но куда и зачем? Кэррик не знал.

ГЛАВА 15

15 апреля 2008

— Один учитель в школе сказал как-то, что я взрослый не по годам, что у меня тело ребенка и голова мужчины. Понимаешь, Джонни?

Ответ не предполагался, и Кэррик промолчал. Он сидел впереди, рядом с Михаилом, и негромкий голос Вайсберга звучал у него за спиной.

— Мой отец умер рано, а мать отправилась куда-то на восток, на буровые, зарабатывать деньги стриптизом, так что я жил с бабушкой. Может быть, поэтому и повзрослел до времени. В моей жизни не нашлось места для такой роскоши, как детство. Всему, что требуется, что необходимо в жизни, меня учила бабушка. Чтобы выжить, нужно драться. Она постоянно говорила мне это. Я ведь еврей. Сомневаюсь, Джонни, что ты поймешь, каково это — быть евреем в России, как вчерашней, так и сегодняшней.

Кэррик смотрел перед собой, хотя и видел только вырванный фарами из темноты кусочек дороги. За окном пробегали городки и деревушки, поля и луга.

— Жили бедно. У нас не было ничего — ни денег, ни ценностей. Бабушка работала уборщицей, и ей, как еврейке, доставались всегда самые трудные участки — туалеты, залы ожидания. Ее не принимали на постоянную работу, и в конце каждого месяца она не знала, что будет делать в следующем. Глядя на нее, я понимал, что значит быть евреем. Каждое утро она повторяла слова, запомнившиеся мне на всю жизнь: чтобы выжить, надо драться.«Представь, — говорила она, — что тебя бросили в Каму — так называется река, на которой стоит Пермь, — и ты, чтобы не захлебнуться, должен грести, биться изо всех сил — иначе утонешь». Вот так и жилось еврею в Перми. Я дрался, я не сдавался и не пошел ко дну. У меня был один бизнес — выжить.

Кэррик слушал и молчал. Все эти люди напоминали ему случайных знакомых в баре отеля: ты проводишь с ними вечер, и все о чем-то говорят, а потом расходятся по номерам, чтобы никогда уже не встретиться. Он вспомнил себя — мальчишкой в школе, не слишком прилежным учеником, часто скучавшим на уроках. Вспомнил, как учитель читал поэму Генри Лонгфелло, привлекшую почему-то его внимание. Потом он нашел ее в антологии и выучил наизусть.

Немногое осталось в памяти со школьных дней, но эти строчки врезались крепко.

— В двенадцать-тринадцать лет меня записали в «нарушители дисциплины», обвинили в том, что я «оказываю негативное влияние». Несколько раз учителя били меня, но чаще просто отправляли домой. И каждый раз бабушка возвращала меня в школу. Она учила выживать, и я учился драться. Драться — это посмотреть противнику в глаза и дать ему понять, что ты не боишься — не боишься проиграть, не боишься боли, не боишься ничего. И пусть он больше тебя и сильнее, ты должен выискивать его слабости и использовать их для победы. Когда учитель бил меня, я шел ночью к его дому, разбивал окно и поджигал дверь. Я слышал, как кричит его жена и плачут дети, и знал, что утром он будет заискивать передо мной и вежливо улыбаться. Если кому-то из старших ребят не нравилось, что я отнимаю деньги у их знакомых, приходилось драться. В драке в ход идет все — ботинки, кулаки, ногти, зубы. Я никогда не проигрывал. И те, кто видел, что верх всегда за мной, переходили на мою сторону. Дети приносили деньги — крали у родителей, — и я брал их под свою защиту. У меня было много денег и только один знакомый еврей, Иосиф Гольдман. Он и распоряжался моими деньгами.

В темноте, убаюканный ровным ходом машины, Кэррик вдруг понял, что не только он живет двойной жизнью, но и Ройвен Вайсберг тоже.

— Если занимаешься бизнесом, ты должен постоянно его расширять. Стоять на месте нельзя. В Перми, в районе, где жила бабушка, я создал первую свою империю, и тот район стал полем битвы. Я создавал собственную «крышу» и переманивал под нее торговцев, которых крышевали другие. Бабушка всегда помогала мне: перевязывала и накладывала швы, делала то, что умела. Ни разу я не пришел домой, чтобы рассказать ей о поражении. Она бы презирала меня, если бы я отступил или проиграл. Потом была армия. Пришлось несладко. Мне крепко доставалось, но я никогда не плакал и никому не жаловался. В армии я тоже занимался бизнесом, покупал и продавал и каждую неделю отправлял деньги Иосифу Гольдману, который остался на гражданке, потому что у него обнаружилось плоскостопие. В армии бизнес шел хорошо. Я продавал оборудование со складов, а покупал наркотики. Даже старшие офицеры обращались ко мне, когда требовалось что-то достать, а я мог достать все и контролировал рынок. Отслужив, я вернулся в Пермь. Ты слушаешь, Джонни? Интересно?

Ложь, объединявшая их, скрывала одиночество, изоляцию и недоверие. Кэррик мог бы спросить, куда они мчатся, к какой цели так отчаянно спешат, но не спрашивал. Он уже знал, какой сильной может быть боль одиночества, боль от осознания своей полной изолированности от людей, невозможности кому-либо довериться, завести друга.

— После возвращения из армии мне пришлось заново восстанавливать свое положение в Перми. Снова пришлось драться, но победа осталась за мной. Прежде чем браться за что-то, я всегда советовался с бабушкой. Мне удалось взять под свой контроль самый большой пермский рынок, что было огромным достижением для еврея. Тогда же ко мне пришли Виктор и Михаил. Я понял, что в Перми делать больше нечего, и уехал. Бабушка, Иосиф Гольдман, Михаил и Виктор уехали со мной. В Москве все повторилось. Никто не хотел допускать к бизнесу чужака, но потом противники поняли, что я не отступлю, и предложили компромисс. Им уже не хотелось воевать. В бизнесе, Джонни, нельзя расслабляться, отдыхать в тенечке и посматривать на все со стороны. Ты должен бежать — все быстрее и быстрее. Из Перми в Москву, из Москвы в Берлин. Бежать и не останавливаться. Понимаешь, Джонни?