Бомба из прошлого

— Ты был дерьмовым полицейским. У нас в Ираке были такие дознаватели, в сравнении с которыми ты — ноль.

Михаил сплюнул.

— А кто ты? Ангел? Свалил кого-то, кто якобы напал на Гольдмана? Это же была подстава. Так? Получил шанс отличиться, втереться в доверие. Удобно, да?

— Ты ведь не был в боевой ситуации, так? Откуда ж тебе знать, как человек себя поведет? Ты просто невежда.

— Уж больно удобная история. Плохо верится.

— Спроси, как было, у мистера Гольдмана. Он там был.

— А ты, значит, такой молодец, что готов умереть за постороннего? С чего бы это?

Виктор только что стоял рядом с Ройвеном, но теперь он мягко, по-кошачьи, прошел вдоль перегородки и встал за стулом, на котором сидел англичанин. И снова Иосиф Гольдман ничего не сказал, не вступился за своего человека.

— Побывал бы на войне, не спрашивал, а раз не был, то и не поймешь, — негромко ответил Кэррик.

Пока он не допустил ни одной ошибки, и все же Ройвен еще не принял окончательного решения. Странно было то, что человек на стуле абсолютно не выказывал страха.

Моленков все же не выдержал. Вопрос крутился в голове с того самого времени, как они выехали из гаража.

— Так ради чего все это?

Яшкин нахмурился.

— Что для чего?

— Ну, мы отвозим эту штуковину, продаем и…

— Какую штуковину? У нас ее называли «Жуковым» или, как я уже говорил, малым атомным фугасным вооружением. Серийный номер РА-114. Сейчас она в безопасном состоянии, так что не бойся, не укусит.

— Ты постоянно меня обрываешь, слова не даешь сказать. Я просто размышлял вслух.

— Бормочешь что-то, как выживший из ума старик. Для чего это все? Вот ты мне и скажи.

Мотор старенького «полонеза» работал четко, и мысли у бывшего замполита укладывались гладко, не прерываясь. Денег не осталось, но зато двигатель получил то, без чего обходился лет десять, а то и все пятнадцать. Пейзаж за окном не отвлекал, и в голове, словно вирус, росло нехорошее, не дававшее покоя предчувствие.

Теперь Моленков начал заново.

— Нам платят — дело решенное. Мы получаем деньги и…

— Мы получаем миллион долларов. Делим его пополам. Вот и все.

— Ты такой самоуверенный.

— А ты? Замполиты — не самоуверенные? Вот уж кого в армии не любят, так это замполитов. Что, разве не так? Так.

— Пусть так. Согласен, спорить не буду. Только и вы тоже большой популярностью не пользуетесь. Так что мы в равном положении. Нас никто не любил, а мы плевать хотели. Смешно было бы спорить. И все-таки… чего ради?

Дело, конечно, давнее, но Яшкин не забыл, кем был Моленков. Когда кого-то — чиновника, техника, служащего — приглашали в определенный час на беседу к замполиту, каждый, кем бы он ни был, какую бы должность ни занимал, начинал нервничать, потеть, заикаться и объяснять, что именно сказал кому-то, забыв об осторожности, и что имел в виду. Равную власть над людьми имел разве что сотрудник службы безопасности, который мог за обедом в столовой негромко напомнить о вынесенных за пределы Зоны секретных документах. Одной этой реплики бывало достаточно, чтобы любой из работавших в Арзамасе-16 начинал дрожать от страха.

—  Чточего ради?

— Дружище, ты просто делаешь вид, что не понимаешь.

— А ты говори прямо. Да не забудь предупредить перед поворотом на Трубчевск. Там дорога на Погар. Ну, слушаю.

Моленков вздохнул.

— Полмиллиона долларов. На что они нам?

Яшкин не ответил.

— Что мне делать с такими деньгами? — продолжал замполит. — Спрятать под матрас? Купить домик в Ницце или Каннах? Или, на худой конец, на черноморском берегу? Прогулять? Положить в банк?

Яшкин нахмурился. На щеках проступили желваки. Но он снова ничего не сказал.

— Меня до сих пор злость распирает. Не могу простить, как с нами обошлись. Выгнали. Пенсию и ту вовремя не платят. Кем я был и кем стал? Зимой мерзну. Весь год хожу полуголодный, покупаю самое дешевое. А вокруг все воруют. Коррупция, беспредел, преступность, СПИД, наркотики… Итак, старина, что же мне делать с полумиллионом долларов?

За окном тянулись голые поля. Речка разлилась от растаявшего снега. Поникшие леса… горизонт за туманной дымкой…

— Мы строим планы, мечтаем, шутим… Домик на Средиземном море или в Сочи… богатство… А скажи, ты уедешь из Сарова? Ведь твоя хозяйка хочет провести оставшиеся годы поближе к монастырю, в тиши и благодати. Хочет приносить цветы к могиле святого Серафима. Помнишь, рассказывала, как его избили разбойники, а он призывал их помиловать? Ей ведь наверняка захочется быть там в юбилей его канонизации. Нам с тобой на это наплевать, но не ей. Нет, твоя уезжать не захочет. Разве ты ее бросишь? Или получишь деньги, вернешься домой и спрячешь их в кубышку? Будешь тратить потихоньку, чтобы не привлечь к себе внимания? Ну? Ответь мне? На что тебе деньги?

— По-моему, сейчас будет поворот, — сказал Яшкин. — Следующий — Трубчевск, а оттуда — на Погар.

— Ты мне ответишь или нет? — разозлился Моленков. — Да или нет?

— Нам бы сейчас поворот не пропустить, — сухо, не повышая голоса, сказал Яшкин. — А то придется круг делать.

— Ладно. Не хочешь отвечать, так расскажи хотя бы, как ты ее вынес.

Яшкин говорил об этом не раз. И всегда одно и то же. В рассказе не менялось ровным счетом ничего. После приезда в Саров Виктора, сына его умершего друга, майор повторил эту историю раз десять. Как подправил документы, как явился на склад с тремя солдатами и тележкой, как отвез ее домой, миновав все посты.

— Сейчас бы такое уже не прошло, — сказал Моленков.

— Тогда ситуация была другая, — пожал плечами Яшкин. — Было открытое окно, и я им воспользовался.

В тот же день и тот же час американский генерал из Стратегического командования наведался в гости к русскому генералу из 12-го Управления. Американец приехал в Нижегородскую область с инспекторской проверкой Федерального ядерного центра, расположенного возле Сарова. С русским он познакомился на Ближнем Востоке, где они работали в группе по проверке ракетных установок. Опытные военные, они говорили на одном языке и прекрасно понимали друг друга. Перерыв для кофе стал удобной возможностью для откровенного разговора. Американец, имевший при себе диктофон, наговаривал наблюдения и замечания, которые пригодились бы впоследствии для составления отчета, предназначенного для комитета Конгресса.

— На мой взгляд, — негромко говорил он, — наши прежние опасения и подозрения в отношении существующей здесь системы безопасности безосновательны. Охрана периметра базы осуществляется силами спецназа при поддержке боевых вертолетов. Личный состав этих войск хорошо мотивирован. Люди получают достойное вознаграждение. Ученые и техники не выходят больше на улицу из-за того, что им не выплачивают зарплату. Я лично видел установленные на складах и вокруг них современные американские сенсоры наподобие тех, что стоят у нас в Лос-Аламосе. Случаи мелких краж материалов и оборудования сведены на нет. Специально для меня открыли один из бункеров, где хранятся ядерные боеголовки. Две стальные двери надежно защищают бункер как от обычного оружия, так и от ядерного удара. Офицеры 12-го Управления контролируют обслуживающий персонал. Выводы следующие: база в Сарове в руках серьезных, знающих людей. Утечка, по моему глубокому убеждению, невозможна. Руководство заверило меня, что и в прошлом такого рода случаев отмечено не было.

— Вот он. Поворачивай вправо.

Яшкин кивком поблагодарил товарища. Накануне Моленков пообещал не затрагивать больше больную тему, но надолго ли его хватит?

— Ну что, самое трудное еще впереди? — спросил бывший замполит.

Господи, когда же он замолчит!

— Впереди. Самое трудное — граница. Мы пересечем ее завтра. Скажи, ты болтаешь, потому что хочешь слышать собственный голос, когда трусишь, или потому что хочешь поделиться своим драгоценнейшим мнением? Завтра у нас трудный день. Завтра — граница. Какое там стоит оборудование и с чьей стороны, с нашей или белорусской, я не знаю. Есть ли какие-то детекторы и насколько они чувствительны, тоже не знаю. А теперь, друг мой, давай помолчим, ладно?