Тирант Белый

Вздорные речи сего оруженосца сильно мне не по душе, — сказал Император. Но вам, дочь моя, я позволяю заменить ему смерть на что угодно.

Принцесса передала перстень Диафебу, а тот поскакал во весь опор на рыночную площадь, где должны были привести в исполнение приговор, и вручил перстень альгвасилу. После чего Диафеб забрал оруженосца, уже стоявшего на лестнице, дабы перевернули его головой вниз, и отвез в свои покои. И не успел Диафеб отбыть обратно во дворец, как сей оруженосец отправился в монастырь Святого Франциска^[382] и сделался потом монахом. Оставил он мирские тревоги и стал служить Господу Богу.

На следующий день после исполнения приговора приказал Император всех невыкупленных турок отправить на продажу по разным городам и странам Италии, как то: в Венецию, на Сицилию, в Рим. Тех же, кого нельзя было продать, обменивали на оружие, лошадей или съестные припасы — на то, что за них предлагали. А один из герцогов дал за себя выкуп в восемьдесят тысяч венецианских дукатов. Сын герцога Калабрийского заплатил пятьдесят пять тысяч дукатов.

Многие откупились от плена; те же, у кого не было денег, приносили клятву и оммаж^[383] доблестно и верно служить Императору. Тогда давал он им вооружение, коня и жалованье и отправлял на поле битвы. Тех же, кто не хотел этого делать, приказал он заковать в кандалы и заставить выполнять работы на городских башнях и во дворце, и благодаря этому башни и дворец стали выглядеть еще более величественно.

Когда пришло время отправляться в лагерь коннетаблю и Диафебу, Император взял из казны столько денег, сколько, как он посчитал, получено было за выкуп пленных, и передал им для Маршала. А за день до того, как уехать, Диафеб, узнав, что Император пошел к себе, отправился в покои Принцессы. Там он встретил первой Эстефанию и, встав перед ней на колени в знак почтения, сказал:

Милостивая сеньора, счастливому случаю было угодно сделать так, чтобы ваша светлость оказалась первой, с кем я встретился. Я почел бы за великую милость, ежели бы вы уверили меня в вашей благожелательности, ответив на мою просьбу. И я счел бы себя счастливейшим человеком, коли фортуна проявила бы ко мне благосклонность, а вы соблаговолили бы признать меня достойным стать вашим самым доверенным слугой, хотя я того и не заслуживаю, учитывая вашу несравненную красоту, милость и благородство. Однако любовь способна уравнять желания и недостойного сделать достойным любви. И поелику я люблю вас больше всех дам на свете, а вы — столь добры, то в просьбе моей не должно быть отказано. Полно вам взывать лишь к добродетели, повинуясь сеньоре Принцессе, лучше возьмите ее полностью под свою защиту. Дайте хоть немного работы вашим рукам, протяните их ко мне в знак победы, чтобы в еще более подходящем случае они вас не подвели, и вы не ошибетесь. А если вы поступите наоборот, что вовсе не разумно, то познаете смущение и стыд оттого, что мало любили. Осуждаемая всеми благородными дамами, ибо не желаете вкусить славы, которая достигается любовью, будете вы наказаны и лишены всяческой прелести, и сами себя приговорите к изгнанию на остров Раздумий^[384], где никто не находит покоя. А если и этих доводов недостаточно, чтобы вы оказали мне милость, я, в трактате о рыцарстве, предам огласке все мольбы, обращенные мной к вашей светлости, и все ваши жестокие и немилосердные ответы, сообщив о них таким образом всем дамам и девицам. С одной стороны, вы приговариваете меня к смерти, с другой — даруете мне жизнь. И я прошу у вашей светлости, чтобы досточтимейшая Принцесса рассудила, кто из нас более прав.

Сказав так, Диафеб умолк. Достойнейшая Эстефания любезно ответила ему следующим образом:

Поелику невежество непростительно, то нет и вам прощения, Диафеб! Откройте же как следует глаза и увидите, как все благородные дамы выскажутся против вас, но зато похвалят меня. А две противоположности не согласуются, потому как они различны. Просьба, с которой обратились вы ко мне, чересчур умаляет вашу честь. А посему вам необходимо как следует изменить ее, дабы загладить совершенный промах, особливо ежели люди искушенные прослышат о том, какие порочащие вашу честь речи вы произносите, спеша, как я вижу, получить свободу в действиях. О другом вы и не помышляете, думаю я, и потому боюсь, как бы вы, следуя добрым советам и исправляя ваши ошибки, не впали в еще больший грех и не прибежали прятаться за мою юбку. И я желаю, чтобы вы твердо знали: я не собираюсь совершать чудес и воскрешать еще одного Лазаря, как Иисус. Однако я не хочу также, чтобы из-за этого разуверились вы в моей любви, ибо она сильнее, чем вы можете и должны предположить, и самое большое ваше достоинство, из мне известных, — то неведение, которое вы проявляете на сей счет.

Диафеб хотел было ответить на сии рассуждения, но в это время пришел спальничий Императора и сказал, что Его Величество просит Диафеба явиться. Диафеб стал упрашивать Эстефанию соизволить подождать его, говоря, что он вернется, как только сможет. Любезная дама отвечала, что будет очень рада его дождаться.

Увидев Диафеба, Император сказал ему, чтобы они с коннетаблем взяли деньги за выкуп пленных. Диафеб в ответ сообщил, что будет весьма рад это сделать, а затем умолил главного коннетабля забрать их, говоря, что будто бы не умеет считать. Император приказал им отбыть назавтра. Диафеб вернулся в покои к Эстефании и нашел свою госпожу погруженной в тяжкие думы и со слезами на глазах, ибо ей было известно, что Император позвал его лишь для того, чтобы приказать ему уехать. Увидев Эстефанию в таком состоянии, Диафеб принялся ее утешать, убеждая, что ему тяжелее уезжать, чем ей оставаться.

Покуда он так ее утешал, в комнату вошла Принцесса, которая вернулась из казначейской башни. Из-за сильной жары она была одета лишь в рубашку и юбку из белого дамаста, а волосы ее рассыпались по плечам. Заметив Диафеба, она было хотела уйти, но он стоял так близко к ней, что не дал ей покинуть комнату.

Знаете, что я вам на это скажу? — сказала Принцесса. — Вы меня ничуть не смущаете, ибо я вас почитаю своим братом.

Тут заговорила Услада-Моей-Жизни и сказала:

Сеньора, взгляните на лицо Эстефании! Оно красно, как майская роза, и кажется, будто она раздувала огонь. А посему я думаю, что, пока мы были в башне, руки Диафеба не оставались без дела. Долго же нам пришлось бы ее дожидаться! Ведь она осталась тут ради того, что ей дороже всего! Да чтоб меня прострелило в боку, если бы и я не развлекалась теми же играми, имея возлюбленного! Но нет никого, кто бы захотел поиграть со мной, бедняжкой. Ах, сеньор Диафеб, знаете, кого я люблю всем сердцем и о ком мечтаю? Об Ипполите, паже Тиранта. А будь он рыцарем, любила бы я его еще сильнее.

Я вам обещаю, — ответил Диафеб, — что при первом же сражении, в котором я окажусь, он будет возведен в рыцарское звание.

И они долгое время вели шутливые беседы. Принцесса сказала:

Если хотите знать, брат Диафеб, когда обойду я и осмотрю все уголки во дворце, так и не увидев Тиранта, сердце мое обмирает. Ибо если б только смогла я на него взглянуть, душа моя бы утешилась. Но желание это так сильно во мне, что я, наверно, умру, прежде чем увижу его. Одно лишь меня успокаивает: хоть тревога моя и не проходит, я не страдаю, потому что люблю рыцаря доблестного, исполненного всех достоинств; более всего радует меня его щедрость — ведь главный коннетабль сказал, что Тирант не скупится на деньги. Стало быть, он из тех сеньоров, что щедры на траты, и, однажды выбрав этот путь, он должен по нему и следовать. Однако я знаю, что на нашей земле нет у него ни владений, ни наследства, а посему не хотела бы, чтобы пострадала от этого его честь: я хочу быть ему и отцом, и матерью, и сестрой, и дочерью, и возлюбленной, и женой. Поэтому вы, брат мой Диафеб, отвезете ему множество добрых пожеланий и посланий, и среди них — тщательно завернутый, дабы никто о нем не знал и его не видал, — дар, полмеры золота, чтобы смог он им распорядиться по своему усмотрению. Для этого-то и спускались мы с Усладой-Моей-Жизни в башню, взвесили золото и разложили в мешки. Когда подойдет время ужина, прикажите явиться вашим людям, и, если меня не будет, Эстефания или Услада-Моей-Жизни вам их отдадут. И передайте от меня Тиранту, чтобы заботился он о своей чести, ибо она для меня все равно что моя собственная. А когда это золото он потратит, я дам ему еще и не потерплю, чтобы он или кто-либо из его людей испытывали какие-нибудь лишения. И если бы ради его чести пришлось мне сесть за прялку, я бы наверняка согласилась на это; и если бы ради того, чтобы достиг он высочайших вершин, пришлось мне пролить свою кровь, я бы охотно согласилась и на это, с помощью Божией. Ибо все грядущее в руках фортуны, и одно доброе дело порождает другое, а мое положение побуждает меня помогать Тиранту. И посему постаралась я, чтобы сеньор Император даровал ему титул графа. Помните, что сказала недавно Заскучавшая Вдова? Она, мол, знает, что я люблю Тиранта, но просит сделать милость и сообщить ей его титул. Никогда в жизни я не забуду этих слов. Но поскольку одна моя тетушка завещала мне графство, называемое Сант-Анжел^[385], я хочу, чтобы оно перешло к Тиранту и он прозывался графом де Сант-Анжел. Тогда, по крайней мере, ежели кто услышит и узнает, что я его люблю, это будет мне оправданием: скажут, что я люблю графа^[386]. Ибо мое спокойствие заключено в его достоинстве.