Двадцать дней без войны

ный, хотя и - правой рукой за левое ухо! сам все это прекрасно знаешь, что дальше?

- Ничего. Просто хотел, чтобы вы знали, что я все слышал.

- Знаю, что ты принципиальный, мог не напоминать мне. Такой принципиальный, - это Вячеслав Викторович сказал, уже обт ращаясь к Лопатину, - что не способен, спуская последнее барахло на базаре, хотя бы поторговаться из-за него! Идет на толкучку и со своей принципиальностью приносит с базара жене вдвое меньше картошки, чем мог бы. Забирай керосин и иди. Передай привет своей Лиле. Сегодня не могу, а завтра зайду к вам. Ты прямо на киностудию едешь? - обратился Вячеслав Викторович к допившему чай и поднявшемуся из-за стола Лопатину.

- Нет, сначала к вокзалу, на продпункт.

- Тогда прихвати его с собой. Он там, у вокзала, не доезжая квартал, живет. А то еще разобьет по дороге, растяпа, керосин.

Когда ты вернешься?

- Договорились сегодня до семи работать. Думаю, к восьми буду.

- Тем лучше, - Вячеслав Викторович проводил их обоих в прихожую. "Лопуха" выпустил за дверь, а Лопатина придержал, сказав на ухо: Абсолютно все спустил на толкучке, чтоб семью кормить. Под пальто рубашка. Сил нет на них смотреть. Завтра чего-нибудь соберем им после Нового года. Не все же гости дотла сожрут?

- Может, я когда получу, хлеба отрежу? - спросил Лопатин.

- Не надо. Я завтра сам.

Сев в машину, "лопух" поставил между колен бутылку с керосином и держал ее двумя руками в грязных белых штопаных шерстяных перчатках, кажется женских.

Лопатин ехал рядом с ним и вспоминал: где он раньше слышал эту фамилию - Рубашкин? И все-таки вспомнил. Слышал ее от Вячеслава до войны, что есть у пего в семинаре такой студент Литературного института - Рубашкин; несколько стихов его напечатали, а первой книжки никак не может издать. Куда ее ни сунешь - всюду по каким-нибудь параметрам не подходит! Значит, это и был тот самый довоенный Рубашкин.

- Сколько вашему ребенку? - спросил Лопатин.

- Четыре месяца, четыре! - зло повторил "лопух", словно его не спросили, а ударили.

"Ребенка уже во время войны придумали, умники", - Лопатил сознавал несправедливость своей мысли, но все равно сердился от невозможности помочь. И вдруг подумал: "А что, если можно помочь? Если все-таки можно?"

Ему вспомнились слова режиссера о мешке угля, который он получил как премию от студии, когда кончил картину. "Вот закончу работать над сценарием и попрошу у них там за это два ведра угля. Без объяснения причин. Попрошу, и все!"

- Если можно, остановите здесь, - попросил "лопух".

- Прижмитесь к тротуару, - приказал Лопатин водителю.

"Лопух" вылез и, сказав "до свидания", еще стоял у открытой дверцы машины. Первый не протянул руку, дожидался, чтобы это сделал старший.

"Воспитанный мальчик", - подумал Лопатин, пожимая его ледяную руку, с которой тот поспешно стащил свою штопаную перчатку. Наверно, правда, что не умеет торговаться на толкучке.

И вдруг спросил:

- Это ваш дом?

- Да.

- А какая квартира?