Солнце далеко

Но приход партизан в село не остался незамеченным. Кто-то видел их и известил об этом немцев. Осталось менее получаса до времени, которое Уча назначил для выступления, когда отряд немцев крадучись вступил в село и окружил малишин дом. Часовой дремал в кладовке возле дверей и заметил немцев, когда те уже были в десяти шагах и что-то кричали по-немецки. Часовой был настолько поражен и так растерялся, что даже не выстрелил в знак тревоги. Перепуганный, он влетел в дом и закричал:

— Немцы! К оружию!

— Где? — взревел Уча, который еще не спал.

— Здесь! Идут!

Немцы не хотели сразу открывать огонь. Быстро окружив дом, они установили пулеметы прямо против окон и дверей. Пораженный Уча еще объяснялся с часовым, расспрашивал его о численности немцев, как распахнулась дверь и на пороге, освещая комнату карманным фонарем, появился немецкий офицер.

— Was ist denn los? Hinaus! [55] — надменно произнес он и сделал выразительный жест рукой, в которой держал револьвер.

В комнате наступило замешательство. Сонные партизаны хватались за сумки, пулеметчики собирали ленты, все что-то кричали, говорили, толкались. Занятые поисками своих вещей, они не видели немца, не слышали его приказаний. У Учи отнялись ноги. Но он сделал над собой усилие и бросился сквозь толпу к двери.

— Hinaus! Hinaus! — кричал офицер срывающимся голосом, освещая фонарем толчею.

У Учи не было времени стрелять. Он схватил офицера за горло и тот одновременно выпустил из рук револьвер и фонарь. Началась борьба. Уча был сильнее и несколькими ударами вытолкал его за порог и сбросил с лестницы. Выхватив револьвер, он дважды выстрелил в офицера, пытавшегося подняться. И тут же Уча крикнул:

— Партизаны, вперед!

В ответ на эти слова и выстрелы немцы открыли огонь. Дом был не каменный. Пули пробивали тонкие стенки во всех направлениях. Сквозь стрельбу послышались вопли наны. Стонали раненые. Кое-кто попытался выскочить в окно, но тут же был скошен пулеметными очередями. Уче все же удалось разыскать свой ручной пулемет и, примостясь у порога, он открыл ответную стрельбу. К нему подполз Вуксан и стал целиться своим автоматом в пулеметный расчет, державший под огнем двери. Точными выстрелами они вскоре заставили его замолчать. Почувствовав, что наступил удобный момент для атаки, Уча снова крикнул:

— Вперед, товарищи! За мной! — и выскочил на улицу. Стреляя на ходу, вслед за ним бросились Вуксан и остальные партизаны. Уча бежал по двору и стрелял, продолжая кричать:

— Вперед, товарищи! Вперед!

Партизаны смешались с немцами. Стреляли только из винтовок. Немецкий пулемет снова бил по дверям дома. Озадаченные решительной атакой, немцы стали отходить, хотя рассчитывали захватить партизан спящими. Большая часть партизан уже пробилась к откосу. Они хотели уже отступать лесом, но Уча задержал их. В голове у него одна за другой проносились мысли: «Поднимись мы в четыре — и ничего бы не случилось. Вот и пропала моя рота. В доме остались раненые. Перебьют их. Нет! Ни в коем случае! Уча, Уча, ты самый несчастный человек на свете!.. Все против тебя… Ударь на них! Другого выхода нет! Ударь!»

— Товарищи! В атаку! Спасем раненых! Вперед!

Не раздумывая ни минуты, десяток партизан вслед за Учей ринулся на немцев. Немцы уже оправились от замешательства, снова окружили дом и из нескольких пулеметов обстреливали склон, по которому спускались теперь партизаны.

Заря мучительно пробивалась сквозь облака и мрак. Вторая рота наступала в свой последний раз. Она шла прямо на пулеметный огонь. Это была самая безумная ее атака. О победе никто не думал, хотели спасти раненых.

— … Два!.. Три!.. Пять!.. — выкрикивал Уча. — Левей, левей, Малиша!.. Вуксан, заходи!

Немцы поднимались вверх по потоку. Середина их цепи разорвалась, но края продвигались, окружая партизан.

— Товарищи, гранаты! — скомандовал Уча, и ему захотелось сказать бойцам что-то теплое. Он чувствовал, что этот момент решает их судьбу. Он стрелял, внутри у него все горело, невыносимо горело в голове, груди, в горле, во рту. Это кровь его вытекала и струилась через пробитые вены и артерии, заливая глаза, капая на руки, пулемет, снег.

Пулеметная очередь, словно пила, резанула его по ногам. Он покачнулся и рухнул, как подрубленный вяз. Из перебитых ног хлынула кровь, заливая брюки и стекая на грязно-серый в этот предутренний час снег. Он поднял голову, схватил выпущенный из рук пулемет и нажал спуск. Стрелял в снег.

К нему подбежал Малиша и закричал:

— Уча ранен! Товарищи!

— Молчи! Не поднимай паники… Вперед!.. — задыхался Уча и скрипел зубами.

Малиша сделал несколько шагов, но, обернувшись, заметил, что он один. Услышав, что командир ранен, партизаны повернули на откос, к лесу.

Пулеметная стрельба немцев становилась невыносимой. Уча зарыл голову в снег. Снег показался ему горячим. «А самое теплое на свете — это человеческая кровь…» — промелькнула у него в голове странная мысль и тут же угасла.

Малиша подошел, пытаясь оттащить его в сторону.

— Брось, Малиша… Брось! Беги в лес… Я приказываю тебе! Вуксан — командир.

— Нет! Перевернись на спину, я потащу тебя. — Малиша заплакал.

— Иди, Машо, иди! Я не умру. Возьми пулемет.

Над ними свистели пули. Уча почувствовал, как одна из них ударила в его раненую руку. Рука только судорожно сжалась и осталась лежать на снегу.

— Малиша, я приказываю… Иди!

— Не могу!.. Това-арищи! Где вы?

— Иди!.. Постой!.. Кем ты хотел быть? Судьей?.. Будь судьей! В нашей крови много пороха… Иди! Все — кровь. Дай руку, солдату не к лицу слезы. Ох! Кровь горячая… Страшно горячая… Горит!..

Малиша взял его за руку. Напрягая последние силы, Уча пожал руку мальчика и выпустил ее.

Малиша всхлипнул и зарыдал в голос. Потом взял пулемет и тихонько пошел к лесу, провожаемый бешеной стрельбой.

— Где Уча? — встретил его Вуксан.

Малиша захлебнулся от слез. Вуксан крикнул:

— Товарищи, не отдадим немцам мертвого командира! За мной!

Несколько человек побежали за ним и Малишей. Когда они добрались до Учи, тело его уже было обмякшим и тяжелым. Они понесли его. По дороге один из них, тот, что поддерживал голову, был убит наповал. Пока они добрались до леса, упал еще один. Вуксан, Малиша и Душко, задыхаясь, несли своего командира, без шапки, в изорванной, залитой кровью шинели. Занимался рассвет.

34

На рассвете в знак мести гитлеровцы спалили село. Нану с детьми и бабкой, мертвыми и ранеными партизанами сожгли вместе с домом. Жители села еще с ночи, когда началась стрельба, убежали в лес.

Каратели жгли село целые сутки. Группами по пять и десять человек, в шлемах, надвинутых на глаза, с ручными пулеметами наперевес они шныряли по селу, поджигали все, чего еще не коснулся огонь, подливая бензин и подкладывая солому туда, где плохо горело.

Строчили из пулеметов по курам, свиньям, собакам — по всему живому. Когда в селе все было умерщвлено, принялись пулеметными очередями срывать прибитые к калиткам черные траурные флажки, похожие на мертвых галок, повисших на ветках.

Вечером немцы устроили засаду у околиц и ждали остальных жителей, чтоб отомстить им за свои потери. Но, встреченные пулеметными очередями, крестьяне вернулись в горы, чтобы там дожидаться ухода немцев. Несчастным погорельцам не удалось в ту ночь даже обогреться на пепелище родных домов. Всю ночь время от времени раздавался треск пулеметов. Озлобленные фашисты били по собакам, возвращавшимся к своим домам. Собаки были упорны. Невзирая на засады и пулеметы, они проникали в деревню и целую ночь лаяли и выли вокруг пожарищ.

Всю ночь простояли на откосе шестеро партизан, глядя, как горела деревня. Ярко пылал огонь, кое-где вдруг взвивались последние языки пламени, и в мирной ночи клубился дым, пахнущий паленой шерстью и горелым мясом. Над долиной, где расположилось село, трепетала фиолетово-красная пелена. За всю ночь партизаны не проронили ни одного слова.