Экватор. Черный цвет & Белый цвет

Я разглядывал пистолет. Это был китайский ТТ, простой работяга войны. Одноразовая штамповка, рассчитанная на скоротечный бой во время корейской или, может быть, вьетнамской войны, но вынужденная служить и дальше своим хозяевам. Теперь уже здесь, в Африке. Пластиковая рукоятка отполирована сотней человеческих ладоней. Магазин чуть болтается. Я нажал на фиксатор и выбросил его на ладонь. Патроны калибра 7,62 мм были в загустевшей смазке. Я потянул на себя затвор, чтобы заглянуть, нет ли в стволе еще одного патрона. Механизм, придуманный Джоном Браунингом и доведенный до совершенства Федором Токаревым, с трудом пришел в движение. Оружием давно не пользовались. Я засомневался даже, сможет ли этот пистолет сделать хоть один выстрел, в случае чего. За моей спиной скрипнула половица. Это Журавлев выходил из дома. Я отпустил затвор и, как только он встал на место, нажал на курок. Металл сухо щелкнул. Патронник был пуст.

— Ты что? — занервничал журналист.

— Собираюсь разгонять комаров, — говорю. — Крейзибулл принес.

— А-а-а, — успокоился Сергей. — А я тут кое-что нашел.

И он дал мне помятую фотографию. На ней молодой чернокожий офицер в парадной форме обнимал девушку в белом платье до пят. Они стояли на пороге церкви, и рядом с ними угадывалась небольшая толпа веселых людей. Офицер с вожделением глядел на девушку, а она, чуть отвернув от него голову, глядела прямо в объектив. На лице у нее блуждала грустная улыбка. Она походила на пойманное животное. А офицер, соответственно, на охотника, поймавшего, наконец, свою дичь. Края фотографии загнулись. На липком глянце отпечатался пыльный след от армейского башмака.

— Совсем, как у нас, правда? — улыбнулся Журавлев, рассматривая фотографию. — Интересно, где сейчас эти люди?

— В лучшем случае, сбежали, — произнес я.

— А в худшем?

Я поглядел на него с сочувствием. Неужели он такой идиот? Не похоже. Значит, он шутит и у него это плохо сегодня выходит. Я отдал ему фотографию. Грустно смотреть на белое платье невесты, по которому потоптались чужие башмаки.

— Так что же там с металлоломом, Андрей Иваныч? — переключился Сергей на другую тему, бросив фото рядом с плетеной раскладушкой.

— Ну, слушай. — говорю ему. — Есть два варианта рассказа. Один будет долгий и бессмысленный. Если ты будешь перебивать меня вопросами. А другой короткий и полезный. Если будешь молчать. Какой ты выбираешь?

Сергей надул щеки и молча развел руками. В знак того, что ему ближе второй вариант рассказа.

Я был краток.

— Они уверены, что победят, у них в этом просто нет сомнений. Они уже начали осаду Монровии и замкнули кольцо. Через месяц они начнут штурм города. Положат сотни пацанов, но город возьмут. Устроят ночь длинных ножей для всех людей Тайлера, а потом призовут мировое сообщество разгребать их дерьмо. Но мировое сообщество согласится их признать только в том случае, если рэбелы объявят о разоружении своих банд. Не просто объявят, а начнут разоружаться. Публично покаются и уничтожат свои арсеналы. Сожгут, расплавят или пустят под каток.

Я рассказывал об этом Журавлеву и отчетливо представлял себе, как это будет. Центральная площадь Монровии, а еще лучше, огромный стадион, мимо которого вдоль побережья к югу идет главная дорога Либерии. Играет музыка, повсюду полощутся либерийские флаги и мелькают голубые кепки миротворцев с кокардами Объединенных Наций. Нестройные ряды бывших повстанцев движутся вдоль трибун, сваливая на поле все то оружие, с которым они пришли на это действо под аплодисменты зрителей. И всякий раз, когда очередной боевик бросает свой пулемет или гранатомет в центр поля, аплодисменты становятся сильнее. Прощай, оружие!

Какой-нибудь серьезный офицер из иностранцев, швед, а, может быть, пакистанец, делает записи в своем журнале и время от времени просит в нем расписаться и некоторых рэбелов, неизвестно по какому принципу отобранных из толпы. Ну, а потом самое главное. На футбольное поле выезжает тяжелый каток и переминает под собой всю эту коллекцию вороненого металла.

— Но в действительности разоружаться боевики не хотят. И не будут. В такой стране, как Либерия, все очень быстро меняется. Тот, кто остается безоружным, в любой момент может проиграть. Это разоружение нужно европейцам и американцам, которые жуют гамбургеры перед телевизорами. Ну, и людям, которые заказали эту войну и теперь оплачивают ее. Наблюдая за ней, благодаря тебе и таким, как ты, Сережа.

Журавлева передернуло. Я подумал, ему не понравилось мое отношение к журналистам. Некоторое время спустя я узнаю, что в моей фразе был гораздо более глубокий смысл, который был непонятен мне самому, но понятен Сергею. Я сделал паузу. Хотелось затянуться сигаркой, но мои карманные запасы давно истощились, а курить дрянь я не мог.

— И вот тут очень кстати будет мой металлолом. После взятия Монровии рэбелы сдадут Симбе свое оружие, а вместо него получат мой хлам. И отнесут его на лобное место. Где под радостные крики мирового сообщества бросят железо под пресс. А свое, исправное, пристрелянное, почти новое, спрячут в надежных местах. На всякий случай.

— И будут поливать огороды маслом, — тихо добавил журналист.

— И будут поливать, Сережа, но только централизованно, по команде, — я со своей стороны сделал уточнение.

Загремел замок на воротах. Створки снова заскрипели, открываясь внутрь. Появилась рука Крейзибулла. В руке была бутылка виски.

— Пейте, ребята! Ничего другого от малярии я не нашел.

Две собачки на этикетке, черная и белая, весело глядели на меня, словно обещая, что сегодня моя кровь москитам не понравится.

— Спасибо, дружище, — я взял виски и пожал руку «генерала» в знак благодарности.

Все-таки хорошо, что среди местных мусульман так редко встречаются фундаменталисты. Вечер нескучно перешел в ночь, а затем ночь превратилась в рассвет. Я встретил его со смутной надеждой на то, что в сценарии этой войны возможны изменения. Мне удалось хорошенько рассмотреть руку Крейзибулла. И я увидел на ней кольцо с бриллиантом. Сомнений не оставалось. Это был мой перстень из Кандагара.

ГЛАВА 36 — ЛИБЕРИЯ, ГАНТА, ИЮЛЬ 2003. ПОСЛЕДНИЙ «ИЛ»

Шасси самолета уверенно коснулись железных плит. Пилот идеально выполнил посадку. Он плавно сбросил скорость, чтобы самолет не подскочил при касании. Не поймал «козла», как говорят летчики. Я был уверен, что в командирском кресле Плиев.

Самолет подкатился к краю взлетки. Двигатели замолкли. Рампа открылась.

— Иваныч, это самоубийство! — такими были первые слова Казбек, как только он вышел из кабины «Ила».

— Я сразу понял, что здесь мне полный «халас»! — мирное арабское слово, означающее «конец», в исполнении Плиева прозвучало, как русское, рифмующееся со словом «конец». Казбек был типичным кавказцем. Сначала ругался, и только потом объяснял причину своего недовольства. Впрочем, в этом случае я бы и сам поступил так же.

— Я, еще когда делал круг, сразу понял, что здесь что-то не так, — объяснял он, немного охладев. — Ну, посмотри сам. Здесь не будет тысячи пятисот метров. От силы тысяча четыреста. Как я буду взлетать?

Мне сказать ему было нечего.

— Уж лучше бы грунтовка была! — продолжал возмущаться Плиев.

Самолет стоял у самого края полосы. Плиты обрывались ломаной линией. За ней была глинистая поверхность, вся в буграх и трещинах, как высохшее болото.

— Сколько тебе надо для взлета? — спросил я Казбека.

— Тысячу пятьсот, как будто сам не знаешь, — ответил тот.

Я оставил его и бросился искать Симбу. Особого труда это не составило. Командир повстанцев стоял возле терминала, прижимая к уху трубку спутникового телефона. Выражение лица Симбы было озабоченным и сосредоточенным. Время от времени он произносил одну и ту же фразу: «Yes, sir» Человек, с которым говорил главный рэбел, наверняка стоял выше него на партизанской иерархической лестнице. Но, в таком случае, кто бы это мог быть?