Ламентации

— Прошу прощения, — рассердился доктор, — но я действовал из лучших побуждений.

Автомобиль пересекал широкую равнину, и пьянящая радость Уолтера понемногу испарялась. Он держался сколько мог, всей душой желая продлить драгоценное чувство, но больничные тапочки Мэри, растрепанные волосы, мокрый белый халат и продуктовая сумка рождали множество подозрений.

— Наелся, Джеки? — проворковала Мэри.

Малыш отвернулся от груди и взглянул на Уолтера. Думать за рулем было невозможно, и Уолтер остановил «вольво».

— Что-то сломалось? — спросила Мэри.

— С машиной все в порядке. — Уолтер прикинул, сколько они проехали.

Мэри, глядя в зеркало заднего вида, барабанила пальцами.

— Что же мы стоим?

Уолтер пожал плечами. Вышел из машины, заслонился рукой от утреннего солнца. Дорога уходила в небо; на плоской равнине кое-где торчали сухие деревья.

— Куда ты шла, Мэри?

— Что?

— Когда я тебя встретил.

— Гуляла с маленьким.

Уолтер застыл у окна, вновь оглядел ее белый халат.

— Мэри, скажи правду.

— Ладно, Уолтер. Но мне жарко, и бедняжке Джеки тоже. Поехали, я все объясню.

Уолтер смотрел на Мэри, та вновь глядела в зеркало заднего вида. Со вздохом он сел в машину. Но вот они тронулись, а Мэри все молчала, и он вспомнил прежнюю Мэри — безрассудную, упрямую, склонную к актерству.

— Всю жизнь, Уолтер, — начала она, — меня будто преследовала черная туча. — Мэри смахнула слезу. — Но когда появился крошка Джеки, она исчезла. Он такой чудесный, веселый, ласковый!

Малыш улыбнулся ему; у Уолтера застучало в висках.

— Не очень-то мне нравится имя Джеки, — нахмурился он. — Может, дать ему красивое библейское имя? Мэтью? Или Пол?

Мэри смотрела прямо перед собой.

— Джеки, Уолтер. И точка.

— Вот что, — возразил Уолтер, — я отец и тоже имею право голоса, разве нет?

— Не совсем, — тихо сказала Мэри.

Уолтер сощурился. Соленый пот заливал ему глаза, солнце жарило, как в аду. Мэри не сводила с мужа гневного взгляда, щеки у нее пылали.

— Не совсем? К чему ты клонишь, Мэри?

Мэри прикусила губу, вновь подставила Джеки грудь, но того разморило от жары.

— Я проехал четыреста двадцать восемь миль, чтобы увидеть сына. Моего сына.

Мэри нахмурилась, крепче прижала к себе ребенка. Она перебирала в памяти недостатки Уолтера: мрачность, тупое упрямство. Зря она села к нему в машину. Но что еще ей оставалось? Ей нужна была его поддержка, сочувствие.

— Мэри, — спросил Уолтер, — чей это малыш?

— Наш ребенок в больнице, — пролепетала она. — Видел бы ты его — маленький уродец, еле живой, и на человека-то не похож. Доктор попросил меня понянчить крошку Джеки, и он меня полюбил, как родной.

Мэри, не в силах поднять глаза на мужа, боясь увидеть его лицо, лишь провела дрожащими пальцами по его жесткой щеке.

— Думала, не смогу тебе признаться, — добавила она повеселевшим голосом. — Сама себе удивляюсь. Но главное, — голос ее окреп, — вместе нам будет очень хорошо.

Уолтер глухо застонал.

«Господи, благослови крошку Джеки. Господи, благослови Уолтера, — молилась про себя Мэри. — Мы будем очень-очень счастливы!»

Уолтер заметил впереди широкую обочину, где можно развернуться. Когда он включил заднюю передачу, Мэри встрепенулась.

— Уолтер! Что ты делаешь?

— Еду за сыном.

— Вот наш сын, Уолтер. С крошкой Джеки мы заживем счастливо, клянусь!

— Мой сын в больнице. — Уолтер смерил жену суровым взглядом. — Ты его там бросила.

— Уолтер, умоляю, возвращаться нельзя… если в тебе есть хоть капля сочувствия… прошу, не надо!

Но ветер за окном заглушил ее мольбу. Уолтер был тверд и непоколебим, как гора Синай. Он изо всех сил надавил на газ, и машину затрясло. «Вот черная туча, что преследует меня!» — думала Мэри. Она предложила ему начать новую жизнь, а он все испортил своим ханжеством. Ах ты, черт! Мэри кричала, молила, но Уолтер не слышал — руки на руле, взгляд устремлен на дорогу. И, одной рукой прижав к себе ребенка, другой Мэри ударила мужа по лицу. Уолтер не дрогнув принял удар.

— Тормози, Уолтер. Я выйду, — велела Мэри. — Тормози!

Уолтер рассмеялся, не веря ушам.

— Да ты рехнулась! Бросить тебя здесь? Ты спятила! Ребенка надо вернуть родителям!

Мэри ударила Уолтера по носу, он застонал. Кровь хлынула с подбородка на рубашку, но он по-прежнему следил за дорогой. Мотор завывал; на скорости сто тридцать километров в час Мэри в отчаянии схватилась за руль.

Машина завалилась в кусты и покатилась кувырком в облаке густой, красной, как перец, пыли.

Доктор Андерберг прижался носом к стеклу инкубатора.

— Только гляньте на него! — сказал он.

В тот вечер он сидел возле инкубатора, наблюдая за своим крошечным пациентом. Тот развивался на удивление быстро. Весом кило триста шестьдесят, в нежном пушку, ручки-ножки тонкие, как карандашики, глаза грустные — вроде бы не жилец на этом свете, и все же какая-то сила поддерживала в нем жизнь. Старшая медсестра миссис Причард стояла в дверях с блокнотом в руке, ожидая ответа на свой вопрос.

— Невероятно! — бормотал доктор. — Брошенный, сирота, родных нет — и все равно борется за жизнь. Такое упорство достойно награды.

Сестра Причард перекрестилась:

— Воля Божья.

Доктор презрительно фыркнул. Сотни новорожденных, что он принял в больнице для белых, и множество черных малышей, умерших за годы его работы в передвижной клинике, убедили его, что на волю Божью полагаться не следует.

— Позвонить в приют? — спросила сестра Причард во второй раз.

Доктор рассвирепел:

— В приют? Гуманнейшее заведение! Дети, воспитанные чиновниками и медсестрами! Куда уж хуже!

Сестра Причард поморщилась: это был камешек в ее огород. Несмотря ни на что, она заслонилась блокнотом, как щитом, и не сдавалась:

— Многие сироты попадают в приличные семьи.

— В приличные семьи? — взвился доктор Андерберг. — Не сомневаюсь, из них получаются приличные воспитанники и приличные приемыши, но наша цель — найти этому мальчику счастливую семью! — Доктор поднялся и зашагал к двери, на ходу стаскивая белый халат. — Без меня не подписывайте на ребенка никаких бумаг!

Через секунду румяное лицо доктора вновь показалось в дверях.

— Кстати, я и сам приемыш!

Оставшись наедине с инкубаторским сироткой, сестра Причард пристально разглядывала младенца. Потрескавшиеся губки раскрылись так горестно, что у нее вырвался вздох. Олицетворение безнадежности в этом равнодушном мире! «Что ж, зато хотя бы жив», — подумала миссис Причард. И вновь перекрестилась, вспомнив о другом несчастном малютке, погибшем в аварии.

Тяжелые времена и страдания могут объединить любящих, укрепить их узы, поддержать любовь. Но Говард и Джулия Ламент не были готовы к смерти первенца. Пусть горе у них было общее, но каждый страдал в одиночку. Ничего не сказав родным, они покинули больницу Милосердия без пищащего свертка, без воздушных шаров, без охапки детских вещичек.

Домой ехали в горестном молчании. Говард первым зашел в дом и потихоньку прикрыл дверь в приготовленную им же детскую — с кроваткой, белым кружевным пологом, крохотным вязаным одеяльцем и дружной компанией плюшевых мишек на комоде.

Пытаясь успокоиться, Джулия и Говард заваривали чай, но чашки оставались нетронутыми. На трезвон телефона не обращали внимания — Джулия не находила в себе сил ни с кем говорить. Единственное средство против горя — забвение, но как смотреть друг на друга и не вспоминать о сыне? Вот они и блуждали поодиночке из комнаты в комнату, избегая встреч с товарищем по несчастью.

Казалось, не только душа Джулии, но и тело не может забыть малыша; болела переполненная молоком грудь, а перед глазами стояла его неотразимая улыбка. Джулия стала той, кого прежде жалела, — матерью без ребенка. Она закрывала глаза, положив руку на мягкий живот, — едва ли у нее найдутся силы вновь зачать дитя.