Собиратель чемоданов

Он привязал гармошку и тихонько наиграл отрывок из своей любимой мелодии.

— Ты не поверишь, — сказал он, обращаясь к Дмитрию Васильевичу, — но я сам чуть не заплакал, когда сочинял этот эпизод. И даже она, — он указал на Марину, — чуть не заплакала вместе со мной.

8. «Пора наконец напомнить ему, кто он такой!» — подумал Стяжаев и со злорадтвом сказал:

— Между прочим, пока ты здесь проливал слезы о своем вымышленном герое, твоим соотечетвенникам — чемоданным жителям и в самом деле было не до смеха.

И он без прикрас рассказал обо всем, что видел в Чемоданах.

Упендра внимательно его выслушал и сказал:

— Не пойму, что же там все-таки стряслось, — сказал Упендра. — Из того, что ты рассказываешь, пока ничего не ясно.

— Очевидно, дело в наводнении, — многозначительно сказал Коллекционер. — Когда Чемоданы залило водой, жизнь там резко ухудшилась. Естественно, это породило панику и общую растерянность.

— Ну что ж, — сказал Упендра. — Если ты ничего не преувеличиваешь, то думаю, им сейчас, как никому другому, нужно посмотреть мой фильм.

«Ну, уж это слишком! — мысленно возмутился Стяжаев, — Для него и впрямь не существует ничего святого!»

Не будь рядом Марины, он вы высказался иначе, но в ее присутствии позволил себе только спросить:

— Зачем это им смотреть твой фильм? Что-то я не понял.

— Затем, что мой фильм как раз учит тому, как надо поступать в таких случаях.

— Как же надо поступать?

— Так, как поступил мой герой. Смываться из этих чемоданов, пока не поздно.

— Что за глупости! — не выдержал Стяжаев. — Ты прекрасно знаешь, что чемоданные жители не живут вне чемоданов.

— Но ведь я пока не умер.

— Ты — редкое исключение, — сказал Стяжаев, и Марина, не заметив сарказма, впервые взглянула на него с одобрением. — К тому же я не собираюсь селить у себя столько народу. Одно дело — лунные жители, а другое… — он остановился, подбирая нужное слово.

— Ну, конечно! Одно дело — небесные чемоданы, а другое — наши, земные, — иронически заметил Упендра. — Впрочем, насчет чемоданных жителей я с тобой и не спорю, здесь и без них тесновато. Довольно с нас одного Чемодасы. Просто хочу сказать, что, будь я на их месте, я подыскал бы себе другой чемодан, посуше. Только и всего.

«Что за вздор! — подумал Стяжаев. — Только что осуждал общие фразы, а сам только и делает, что говорит ни о чем. Чемодаса прав».

— Пожалуй, я пойду, — сказал он. — Уже поздно, а мне завтра на работу.

— Жаль, а то бы еще посидели, — как ни в чем не бывало отозвался Упендра.

Соседка же улыбнулась бесцветной улыбкой и начала убирать со стола, даже из вежливости не попытавшись удержать своего бывшего мужа. [110]

В отместку за это он, как бы по рассеянности, с ней не попрощался и не сказал «спасибо» за ужин.

Впрочем, она ничего не заметила.

Книга XVI. (3-я Истины)

1. Проходя через прихожую, Стяжаев подумал: «Надо завести будильник, не на семь, а на полседьмого. Встану пораньше, приведу себя в порядок — и на работу. А что если купить цветов для Виолетты Юрьевны? Как-никак, работала за двоих. И беспокоилась» — о беспокойстве говорили телефонные звонки. Кто еще мог ему звонить, кроме Виолетты Юрьевны, да так часто? — «Интересно, что она на это скажет?..»

2. Тут он вспомнил, что у него теперь живет Чемодаса. «И какого же я свалял дурака! Зачем было пускать его обратно? Значит, опять не будет никакой личной жизни. Надо было заранее заделать эту дырку. Наглухо. Ушел так ушел. За кого он меня принимает? Думает, стоит ему для вида покритиковать Упендру, и я, как дурак, сразу все прощу? Как будто он лучше! Еще неизвестно, кто хуже, от кого больше вреда. Нет, пора с этим кончать. Вот сейчас войду, и сразу ему скажу: «Ты знаешь, боюсь, что пока не получится. Ко мне неожиданно приезжают гости, я не могу»… А собственно говоря, почему я должен врать? Почему не сказать прямо: «Извини, но я не хочу, чтобы ты у меня жил», — причем безо всяких объяснений. «Не хочу» — и все. Он, конечно, обидится, ну и пусть, это даже хорошо. И я же не на улицу его выгоняю. Пускай живет у Марины. Он сам так решил. Она не против, и, в конце концов, у нее комната больше. Мало ли, что ему не нравится! И ведь есть еще Чемоданы, на худой конец, можно и туда вернуться. Живут же там. Чем он лучше других? Получается, что у него — два запасных варианта. А у меня ни одного! И я же еще собираюсь с ним церемониться!»

3. Он решительно открыл дверь, и в первый момент почувствовал сильное облегчение, потому что не увидел Чемодасу сразу, как ожидал. Это позволяло хоть ненадолго отложить неприятный разговор, с тем чтобы лучше продумать аргументы. В следующий же момент радость сменилась другим, менее приятным ощущением. Это было смутное, но безошибочное предчувствие каких-то новых перемен, по своим масштабам далеко превосходящих все происшедшее до сих пор.

За время отсутствия Дмитрия Васильевича — а уходил он, как минимум, час назад — в комнате почти ничего не изменилось. Это-то и внушало тревогу. Похоже, единственное, что успел проделать за все это время Чемодаса — это восстановить внешние пристройки Чемоданов, так что они снова приняли вид здания, только теперь почему-то без шпиля. Почти во всех окнах горел свет. «К чему эта дешевая иллюминация? — подумал Дмитрий Васильевич, — Неужели он надеется таким способом меня задобрить?» На всякий случай, он заглянул под стол, хотя ни на иоту не сомневался, что Чемодаса в здании и занят там чем-то нешуточным и, похоже, недобрым. На бывшем складе царил тот же беспорядок, что и вчера и третьего дня. Было очевидно, что Чемодаса даже не брался за уборку.

4. Стяжаев шагнул к Чемоданам.

Тут же на одном из окон левого флигеля отдернулась штора.

— А, так ты не спишь? А мы думали, ты уже спишь, не хотели тебя будить.

— Ты не один? — строго спросил Дмитрий Васильевич. Он уже знал, что нашествие грызунов и насекомых — дело рук Чемодасы.

Но тот его уже не слушал. Обращаясь к кому-то в комнате, он возбужденно говорил:

— Учитель! Я предлагаю нам всем перейти на стол и там продолжить семинар. Это недалеко отсюда. Вот увидите, там значительно просторнее и лучше.

Дмитрий Васильевич нагнулся и заглянул в окно, из которого только что выглядывал Чемодаса. Крошечная комната, рассчитанная на одного жильца, была битком набита чемоданными жителями. Шестеро сидели, по-восточному скрестив ноги, на кровати, и еще не меньше дюжины — в той же позе на полу. Столы и стулья из комнаты были заблаговременно вынесены, но все равно все желающие не смогли в ней разместиться, и сквозь распахнутую дверь было видно, что в и коридоре сидит на полу еще множесто народу. Все они, и мужчины и женщины, были коротко острижены, а некоторые даже обриты, и одеты в одинаковые спортивные костюмы. И у всех, по-видимому, болело горло, так как у каждого оно было перевязано, у кого — шарфом, у кого — платком, у кого и просто бинтом, а у некоторых даже был наложен компресс, и из-под бинтов торчала вата.

5. Но один чемоданный житель, несмотря на забинтованное горло, резко выделялся на фоне остальных. Именно его-то Чемодаса и назвал Учителем. Он сидел ближе всех к окну, вполоборота, как и все, скрестив ноги, но не на полу, как большинство, и даже не на кровати, как избранные, а на специально для него установленном, а не исключено, что и изготовленном, кресле. Это был невысокий, плотный человек среднего возраста, с окладистой бородой, густыми темными волосами ниже плеч, румяным лицом и лукаво прищуренными глазами. Одет он был на восточный манер, в просторную рубаху навыпуск и широкие штаны — все из одного и того же ярко-лилового шелка. Цвет его костюма напомнил Коллекционеру подкладку одного из лучших и любимейших его чемоданов. Возможно, именно по этой причине он с первого взгляда почувствовал неосознанную неприязнь к Учителю, которую с трудом преодолевал и впоследствии.