Аномалия Камлаева

— Хорош, хорош, — с совершенной серьезностью заверила Нина, заметив, что Камлаев разглядывает свою персону в зеркало. — Посмотришь — и сердце в пятки уходит. Когда мужчина — нарцисс, это всегда немного противно. Потому что он ведет себя неестественно, как будто постоянно отражается в зеркале, и всегда так старательно принимает красивые выражения. Мне такие не нравятся. А ты себя как будто не замечаешь.

Квартира была обставлена с тяжеловесной роскошью, было много анти- и еще больше псевдоквариата — ощущение такое, что попал немного, но все-таки в музей. Ореховый буфет, ореховое трюмо, диван с кретоновой обивкой, большие китайские вазы, породистые лица незнакомок, бланшированные в масле, подводная муть кого-то вроде Айвазовского… Он заметил массивные бронзовые пепельницы с вделанными в них зажигалками, полированный хьюмидор, гильотину для обрезки сигар…

— Откуда столько мужских штучек?

— От мужа.

— От того, с которым был хороший секс?

— Ну, да. Хочешь, могу тебе подарить, — сказала она, равнодушно ткнув пальцем в пепельницу.

На полках в числе педантично расставленных пластинок и CD он обнаружил и свои «Новогоднюю музыку» и «Платонова» — не без некоторого тщеславия: с Камлаевым-композитором заочно она была уже знакома, а частые царапины на коробках выдавали «заслушанность до дыр». Подобные коробки у молодых людей под мышкой давно уже стали чем-то вроде идентифицирующего сигнала, а один камлаевский приятель договорился до того, что назвал присутствие «Платонова» в домашней фонотеке «знаком, оттиснутым на билете музыкального вкуса и удостоверяющим подлинность купюры».

— Ага! Уже роется! — возникнув за его спиной, с каким-то мрачным торжеством констатировала она. — Мойте руки, мужчина, и садитесь за стол.

И это показалось ему столь незаслуженным, невозможным — сидеть с ней на кухне в половине первого ночи — так быстро, так просто и так «не имея ничего в виду», — пить чай, «совершенно дрянной, — как заверила Нина, — но ведь другого-то нет все равно».

— Афанасий, а вы какое варенье больше любите? Вишневое или клубничное?

— Я всякое люблю, — отвечал он ей тоже цитатой из данелиевского фильма.

После чая он пошел устраиваться на диване. Разоблачился до трусов и нырнул под холодное одеяло. «Нет, что за черт такой? — подумал он. — Расскажи кому-нибудь об этом — не поверят. Первый раз, ночуя с женщиной в одной квартире, спал отдельно от нее, без обязательных упражнений, порознь, как если бы она была тебе дочерью или сестрой. И что самое потешное, тебя это устраивает».

После этого они не виделись две с половиной недели — она постоянно находила какие-то предлоги, ссылалась на чрезмерную свою занятость, лишь бы только не встречаться с Камлаевым. Она как будто решала, согласиться ли на тотальное переустройство в душе, впустить ли в нее фанатичных строителей любви, которые повернут реки вспять и ирригируют безводные, засушливые районы, имея при этом такое же расплывчатое представление о любви, как строители коммунизма — о светлом будущем. Возможно, она и хотела оставить все как есть; инстинктивно не принимала его, опасаясь неминуемых разрушений в том уравновешенном мире, который она столь кропотливо для себя выстраивала.

…Он вздрогнул от того, что в лицо ударили мелкие брызги: это Юлька, набрав в рот воды, подкралась к нему и фыркнула, как из пульверизатора. От неожиданности он чуть не опрокинул шезлонг и, вернувшись в устойчивое положение, прикрикнул на нее:

— Ты что, совсем охренела, милая?

Юлька, так и не поняв, что к чему — как же он не терпел вот это ее всегдашнее запаздывание! — с приставшей к губам глуповатой, упрямо-мстительной улыбкой продолжила тормошить и щекотать его, проводить по груди ноготками, пощипывать живот, похлопывать по ляжкам…

— Ну, пойдем, пойдем в бассейн! — гнусила она, и дурашливая ее улыбка становилась все натянутей и натужней, все держалась и держалась, все упорствовала в своем старании заразить курортным энтузиазмом, «солнечным настроением».

— Отвали! — рявкнул он.

— Ненавижу тебя! Скотина! Сволочь! Со мной нельзя так, слышишь? Я тебе не жучка — свистнул, и прибежала. Когда ты ему нужна — вот она, а когда не нужна, можно выбросить, да?

— Ты хотя бы на минуту можешь оставить меня в покое?

— Побыть одному, — закивала она, передразнивая его и всем видом своим выражая, что она узнает старую песню, многократно повторенную, донельзя заезженную. — Дать тебе подумать. Ты только и знаешь, что думаешь. Все думаешь, и думаешь, и думаешь. Обосраться можно — столько думать. Скажи еще, работаешь. Когда к тебе ни подойдешь, ты все время только думаешь и работаешь. Жрешь — и работаешь, в душе — работаешь, и даже когда трахаешься, тоже работаешь. Вот только ни хрена не видно, что ты там надумал и наработал. Ну, что ты так смотришь? Ну, ударь меня, ударь! Нет, ты у нас благородный. Если я не нужна тебе, так и скажи, но, пожалуйста, не говори, что ты думаешь и работаешь!

— Вот только не сейчас, ладно! — Стремительно вскочив, он затряс перед носом Юльки растопыренной пятерней. — Вечером поговорим, — крикнул, обратившись к ней спиной и удаляясь. — Вечером, вечером, вечером…

В холле его окликнул портье.

— Да, в чем дело?

— Похоже, вас разыскивает ваша супруга.

— Послушайте, а вы ничего не напутали? — очень быстро спросил он, как будто торопясь поскорее покончить с идиотизмом всех расспросов и уточнений.

— Госпожа назвалась Ниной Камлаевой и уверила, что разыскивает именно вас. Здесь не может быть никакой ошибки. Я предложил проводить ее в ваш номер, но она отказалась, сказав, что найдет вас у бассейна сама.

Да, он сам ей сказал: если хочешь, приезжай… в любой момент. Три дня назад позвонила, полюбопытствовала, как он здесь развлекается. Сказала, что всего в трех часах пути и очень даже может к нему приехать. «Приезжай», — отвечал он хладнокровно, в совершенной уверенности, что она не приедет: понимал, что обидел чересчур глубоко, слишком больно ударил, чтобы она так быстро все забыла и простила. Его спокойствие и нежелание извиняться, заглаживать вину, упрашивать должны были сказать ей обо всем — что Камлаев еще не избавился от музыкальной глухоты, от апатии и потому не готов с ней сейчас разговаривать. Она должна была его понять, она всегда его понимала. Во-вторых, ей станет ясно, что он ничего не скрывает и от нее не прячется. (Вообще-то он не мог в ней предположить чувства, хотя бы отдаленно похожего на ревность. Ревнивости Нина была пугающе, до неестественности лишена.)

Не видя ничего вокруг, он повернулся и зашагал назад. В дверях на него налетела Юлька, облаченная в длинный мохнатый халат.

— Что случилось, Камлайчик? — Завидев, какой гадливостью искривилось его лицо, она прижалась к нему, прилипла, вдавилась бедром в камлаевское межножье.

— Иди сейчас в номер, ладно? — попросил он, отрывая ее от себя.

— Да что такое случилось?

— Да иди ты в номер! — шикнул он, хватанув девчонку за плечо и разворачивая на сто восемьдесят градусов.

— Пока не скажешь, в чем дело, не пойду никуда!

Он стиснул Юлькино запястье и потащил ее, упиравшуюся, за собой. В какую мерзотину он завел себя? Не слишком ли просто, оскорбительно просто он, Камлаев, глядел на вот эту перевалочную случку впопыхах? Как отдыхающий в секс-туре — в Таиланде или в Праге… много хуже того — как пресыщенный, полубессильный старичок с насекомыми инстинктами вместо мозгов и вшивным моторчиком вместо сердца. Нет, если бы он воспылал, зажегся, в наркотическую зависимость от этой сладкой кошечки попал, тогда другое дело. Тогда Нине было бы больно, да, но не тошно, не так унизительно и гнусно, как сейчас. Но Камлаев видел в Юльке лишь паллиатив, и она для него оставалась лишь горячим, отзывчивым инструментом сексуальной терапии, исполнительным, живым тренажером, и только. Непритязательную Юльку — с ее прилежным язычком, суровым ластиком стирающим все страхи, всю боязнь оказаться бесплодным, несостоятельным, — он сделал прилежной сиделкой, «сестрой милосердия», возвращавшей ему «здоровую цельность». Утраченную простоту естественных реакций. И он, Камлаев, это считал приемлемым, нормальным — жить за спиной у Нины с женщиной, жить не просто на «животном», а на каком-то «медицинском», «сантехническом» уровне.