Стеклянная тетрадь
Стеклянная тетрадь читать книгу онлайн
«Стеклянная тетрадь» — сборник моих ранних повестей. Трудно сказать что-либо о них. Они разные. Они дороги мне потому, что каждая связана с определённым периодом моей жизни и напоминает мне о том времени и о причинах написания. Многое объясняю письма, размещённые в конце этого литературного сборника. В данном варианте "Стеклянной тетради" присутствует не всё, что было в книге изначально, многое я спрятал (возможно, навсегда) от посторонних глаз.
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
Любовь начинается с буквы «Л» — что бы это могло означать? Каждая буква таит в себе какую–то тайну, и тайна эта спрятана в мшистой глубине веков. А в математическом раскладе и геометрическом исчислении буква становится уже не просто тайной, а магической формулой…
Кстати, что это за зверюга такая — любовь? Хоть кто–нибудь видел её в лицо? Какое оно, на что похоже это лицо? На циферблат часов или на фарфоровое блюдце? Или у человеческой любви человеческое лицо? В таком случае, у собак любовь имеет собачью морду, а у свиней — свиное рыло, не так ли?
Любовь…
Сам–то он впервые полюбил уже на первом году обучения в школе. Он не успел ещё толком познакомиться с этим объёмным чувством, но по книжкам и кинофильмам (преимущественно по сказкам) он уже составил кое–какое представление о любви. Мужчины любили женщин. Он справедливо считал себя мужчиной, поскольку женщины это те, у кого есть косички и кто ходит в туалет, обозначенный буквой «Ж». К нему всё это не относилось, стало быть, он был мужчиной. А раз так, то он тоже имел право любить. Разве кто–то не имеет такого права? Любви все возрасты покорны. И он полюбил. Выбрав себе даму сердца годика на два помладше, он стал по–киношному смотреть на неё издали и вздыхать. Ведь именно так любят в кино, не правда ли? Однако это тоскливое и бессмысленное занятие скоро наскучило, и любовь зачахла, не дав никаких плодов.
К этому времени два известных зуба были уже удалены, и разговоры о скрытом таланте начались. Тут бы ему, ещё невинному пацану, самое время попасть под автобус или вывалиться из окна головой вниз, чтобы не расти гением. Но ничего такого не произошло, к сожалению, и ему пришлось влачить за собой никому не нужный и никем не признанный груз одарённости.
Что касается любви, то после увядшей первой родилась без особого труда вторая, за ней — третья, четвёртая. Каждый раз новая любовь была чуточку богаче предыдущей, но все же ещё не достаточно полноценной, чтобы жить в веках. К поэтическому чувству понемногу примешивались пошловатые знания об особенной любви взрослых. Но знания не обладали достаточной силой, чтобы твёрдо обосноваться в мозгу. К тому же взрослая любовь была скрыта от глаз, плотно укутана в вуаль неприличности. Каждый хотел познакомиться с ней лично, но только тайно, чтобы никто не прознал — ведь это все прекрасно знали, что это всё–таки гадкая, хоть и манящая штука.
Однажды наступила ночь, принесшая вкус горечи и тошноты, потому что он увидел, как пьяный отец насиловал мать. Это совсем не походило на фотокарточки из разных журналов, и не оказалось в этом ничего зажигательного и забавного, над чем можно было бы похихикать с приятелями в туалете. Всё происходило под самым боком, на соседней кровати, вместо забавного порождая внутри жуткое чувство страха. В ночной тишине слышался скрип пружин и недовольное сипение вперемешку с непристойным шёпотом. Неуклюже шевелился в темноте ворох постельного белья… А он лежал и затыкал уши.
Прошло не так много лет, и он узнал, что в действии этом есть что–то приятное. Но отдаться целиком телесному блаженству он не мог. Не получалось. Мешало всклокоченное чувство гениальности. Одарённые люди всегда находятся во власти тяжёлых дум и видений. Даже в объятиях женщин. Ибо им стыдно за то, что они — такие талантливые — вынуждены получать удовольствие тем же способом, что и последняя бездарь.
Однако прежде чем узнать женское тело, он узнал, что такое выпускные экзамены. Потом он узнал, что такое вступительные. Он попал в лучший, если такой может быть, колледж. Он сдавал экзамены с отличием, но после каждого он возвращался домой, запирался в комнате и ничком падал на диван. Он лежал в ботинках, в костюме, пахнущий духами, и пустыми глазами смотрел в потолок. Обалдевшая душа его была пуста и насквозь продувалась ветром всемирных пустынь, где покоились кости величайших беглых каторжников. Ему было горько за себя. Он не был путешественником, не был знаменитостью, не был даже сбежавшим в пустыню разбойником. Он был без пяти минут студентом, чтобы в будущем стать непонятно кем. И в закоулках его мозга рождались мерзкие видения. Видения серой жизни, видения пышных застолий и грязных унитазов.
Вспомнилось, как однажды, нацеловавшись до отупения с одноклассницей, но больше ничего от неё не добившись, он закрылся в туалете и занялся онанизмом. Потом вышел, успокоенный и равнодушный, сел рядом с ней и заговорил о скульптурах великого Родена, о неповторимых линиях мраморных женщин, о выразительности их каменно–слепых лиц.
В дальнейшем женщины давались легко. Он читал им дешёвые стишки, смотрел на них проникающим взглядом, и они чуть ли не штабелями валились к его ногам, с готовностью растопыривая свои. Он относился к ним, как к вещам: пользовался и оставлял, насытившись. Он не любил накопительства и не собирал имена подруг в записной книжке.
И всё время ждал. Ждал себя. Когда же придёт его время? Когда (в конце–то концов!) проявится предсказанное дарование?
Одна из женщин была неописуемо хороша. Впрочем, что такое неописуемо хороша? Пустой звук. Штамп. Шаблон.
И всё же она была хороша собой. Его приводили в восторг её шикарные волосы, чёрные, густые, тяжёлые. И глаза, явно не человечьи, а кошачьи. И ещё у неё были очаровательные руки, белые, сильные, с тонкими пальцами и вылепленными змейками вен на кистях. Она казалась ему живым воплощением поэзии. Но он не любил и даже побаивался с ней разговаривать, так как она была очень глупа. Так часто бывает. Он сумел привыкнуть к её глупости, приучил её молчать. Да и беседовать им особенно не приходилось. Постель, стоны, поцелуи, безумный и неудержимый поток её чувств.
Его расстраивало одно: она была картинкой, но при этом оставалась животным. Но ещё больше поражало его то, что он сам с ней был животным. Их тесное общение сводилось к тому, чтобы ритмично тереться друг о друга и утолять зуд между ног. Вот и всё. Она превращалась из роскошной женщины с кошачьими глазами в жадный кусок плоти, в горячую мякоть. Сам он превращался в другой кусок плоти, заталкивающийся во влажный проём бытия и забывая о своей поэтичности. Иногда он слышал, как из него вырывалось звериное рычание. Такой же рык слышался и в недрах её груди. Им было хорошо, пока они оставались голым мясом.
Но она не любила его, он не любил её.
Многие люди не любят вообще. Даже себя. Они брезгливы. И брезгливость перевешивает всё остальное. Брезгливы к чужой грязи. Брезгливы к своей. Брезгливы к соплям, испражнениям. Они морщат нос. Иногда их даже тошнит от отвращения. Брезгливо относясь к чему–то в других, они так же относятся к тем же вещам и в себе. Нельзя же любить в себе то, что ты не любишь в других.
Ему была неприятна её животность. Ему была неприятна и своя. И они расстались.
Почему человек не любит чужую боль? Не потому ли, что соприкосновение с ней способно передать эту боль и ему, как заразную болезнь?
Так он подумал однажды и сразу замкнулся в себе.
Перед ним лежало множество путей–дорог, но он не знал, какую выбрать, куда пойти и зачем пойти. Чтобы получить ответ, сначала следует задать вопрос. Но он не задавал. Он боялся задать. А вдруг не получится? Вдруг что–нибудь сорвётся, если он предпримет хоть один шаг? Вдруг он не сумеет? И вдруг после этого он потеряет веру в себя?
Поэтому он не брался ни за что. Он сидел в окружении муз и нежился в дурмане несуществующей славы. Музы приникали к нему своими тонкими телами, обволакивали его своим благоуханным дыханием и клубами рассыпчатых волос. Музы ласкали его мужское достоинство всеми известными им способами и тем самым приводили его в блаженство. И ещё они закрывали ему глаза, дабы он не смотрел на окружающий мир.
— Ты бездельник! — иногда беспокоил его чей–нибудь голос.
— Лентяй! — как пощёчина с другой стороны.
— Нет. Вы просто меня не понимаете, — закрывался он. Потом выпрямлялся, принимал величественную позу, как это было принято у мраморных изваяний времён Древнего Рима, и продолжал уже другим тоном. — Вы просто не доросли. Всякое творчество есть лишь бесполезное бродяжничество вокруг нашего воображения. Искусство красиво, но оно бесполо. Оно не способно ничего родить. Поэтому творить бессмысленно. И я очень рад, что я это понял. Иначе бы я мучился впустую. Я готов творить. Я всегда готов творить. Но что вам нужно от меня? Чего бы вы хотели? Вы хотите портретов красивых женщин или портретов чудесного леса? Но разве вам не ведомо, что всякая живопись будет лишь жалкой копией того, что создала Природа? Разве может нарисованная женщина одарить вас тем, что сможет дать живое тело? Или солнце с картины будет давать вам живой свет, при котором можно читать сонеты Шекспира?