День первый

«Чертята» пришли втроем. Но сначала появился Корытов. Сосредоточенно постоял рядом с рулевым, который добавил сини в белила и теперь размешивал их палкой. Присел на корточки, потом прилег и долго, не мигая, смотрел на тяжелые голубоватые круги, плывущие в ведре. Вздохнул.

— Эт-та, Леш, дорогу надо оставить.

— Чего? — буркнул Алешка, потом удивился: — Какую еще дорогу? Приснилось что-нибудь?

— Можно из досок, — деловито пояснил Корытов. — Эт-та, значит, воздушный переход будет называться. А можно проезже-пешеходную размером в одного человека.

Когда Геннадий был рядом, Алеша не мог разделаться с ощущением неправдоподобности этого человека. Все на нем висело мешком. Делал он что-либо не спеша или суетился торопясь — по времени все равно выходило одинаково. Алеша даже по часам засекал, когда Гена отвечал преподавателю торопливо, со знанием дела или «тянул резину», «плавал» у доски. Двойку он получал или пятерку — разница в длительности ответов была плюс-минус пол минуты. Несмотря на его разухабистый вид, постоянно заспанное лицо, оттопыренные уши, про которые говорили, что на них полотенца можно вешать, жила в Генке хитрая внутренняя размеренность. И Алешка никак не мог ее понять. Нелепая идея пришла ему в голову: «Какой Яле он в бане?»

— Гена, попариться хочешь?

— Пойдем, — оживился Корытов. — Люблю парок. Давай я тебя внизу подожду.

— Зачем? Вот тебе кисть. Сначала мостик выкрасим. Потом капитан придет. Потом ужин. Потом баня. Еще раз ужин. Все.

— Два раза ужин? — Гена успокоился. — Давай. У нас в Аромашево можно и ночью есть. Вот живот у меня заиграет, полезу в подпол, кус сала достану, луку, квасу. Мамка дрыхнет, а я лопаю и книжку читаю. Хорошо, когда про шпионов — больше съешь.

— Ну, начнем? — Алеша подал Корытову кисть. — Красить крест-накрест. Полос не будет. Краска сохнет быстро.

— Все равно дорогу надо. Затопчут, если по свежему пройдут.

А через полчаса появились машинисты. Алексей только на минуту разогнулся, чтобы запомнить, кого как зовут. Высокий — Вадим (Вадик — идет ему больше, решил про себя Алексей), здоровяк в тельняшке и черном берете — Слава (кажется, наш, ишимский: где-то он его видел) и, конечно, — Колёк. Тоже в беретке, тоже в тельняшке, худенький и остроносый. Они прислонились к поручням и снисходительно наблюдали за рулевыми. Гвоздик даже губы поджал, только ноги его, не слушая, приплясывали.

Корытов бросил кисть в банку с водой, крутнулся на месте, поджал под себя по-казахски ноги и медленно вытянул из кармана коробку «Герцоговины Флор». Постучал мундштуком о крышку, озабоченно закурил.

— Левый, который длинней, будет красить с того конца, — указал он папиросой. — Крест-накрест, чтобы полос не было. Ты, — черные бусинки уперлись в Славу. — Вон у той лампы — прожектор называется.

Корытов помедлил, затянулся, выпустил сизое колечко дыма, ловко поймал его шляпой и продолжил:

— А ребетенок, значит, на подхвате. Такие пироги.

В воздухе тоненько забренчал его смех.

Машинисты молча достали «Джебл». Колёк не курил. Он зажмурился, приоткрыл один глаз и на цыпочках обошел рубку. Потом с недоумением развел руками:

— Нету.

— Чего нету? — заинтересовался Гена.

— Ребетенка твоего нету, — сокрушался Гвоздик. — Смылся, пока ты рот разевал. Он какой? Черный, рыжий? И тоже в шляпе?

Алепта подошел к ребятам, выудил сигарету из протянутой пачки, стряхнул табак в консервную банку, что держал Вадик. Повернулся к Славе:

— В Ишиме сейчас яблони цветут…

— Нет еще, — Слава мотнул головой. — Через пару недель. Где жил?

— На Маркса.

— Я у Серебрянки.

— Давно на пароходе?

— Третий год. Уже в помощниках хожу. А они, — он подбородком указал на друзей, — масленщики. Я, понимаешь, земеля, назад было собрался, на Ишиммаш. А тут нефть пошла. Не везет мне.

— Ну, предположим, нефть не пошла, — тенорком взвился Вадик. — Она пойдет, когда мы первую баржу зальем и отбуксируем на Омский нефтеперерабатывающий.

— А почему — не везет? — Алешка вопросительно сдвинул густые темные брови, которые жили, казалось, отдельно от его белобрысой головы. «Такой уродился, бровастенький», — говорила мама. Сдвинул брови и выжидающе замолчал.

Слава крякнул.

— Понимаю, земеля. Хочешь сказать — рунучок на плечо и айда на берег. А спросят меня приятели: какая она, нефть, и где ты, Станислав, шастал, что по усам текло, а в рот не попало? У меня дядья секретари райкомов, кореш в газете корреспондентом. Пока не поручкаюсь с самим Урусовым, домой дороги нет. Семен Урусов у нас в Ишиме воду искал, его бригада в полукилометре от завода стояла. А интереса у меня к буровому делу не было. Фрезеровщик Петуня к ним ушел. Может, вместе нефть и открыли. А что? Мы — ишимские.

— Во дает! — Вадик жирафом выгнулся над другом и принялся собирать и сдувать с берета мусоринки. — Эта на темечко не давит? А эта? Трансциндентальный эмпириокритицизм, гуманизм с анасигоровыми науменами и пифагоровыми финонинами… Все!

Скрестил на груди руки.

— Будет жить. От Славы слава не уйдет!

— Да иди ты, — отмахнулся Станислав. — Покурим?

— Некогда. Капитана ждем.

— Ну, бывайте, — дружно приподнялись береты. — У вас — палуба, у нас — машина. Но если что — зови!

Гвоздик тоже вежливо кивнул: поможем, мол.

Рулевые двинулись вслед за ними: капитан уже поднимался по трапу. Все-таки прозевали они его появление.

— Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, — он пожал руки «салажатам», быстро окидывая взглядом каждого и чуть шевеля губами, словно повторяя произнесенное имя.

Было капитану никак не больше тридцати лет. Белокурый, сероглазый, с мягкими чертами слегка курносого лица, полными улыбчивыми губами — ну, никак не походил он на созданный Алешкиным воображением суровый образ прославленного орденоносца. Голос глуховатый, уговаривающий.

— Александр Ионович, что с «Командором»?

— А ничо — кра-асям.

Капитан покосился на «салажат», хохотнул:

— Команда все еще на карантине?

— Уже нет, пообвыкли за полдня.

— Тогда почему «кра-асям»? — передразнил Бажин. — Ну, ну… «Командор» приведем в порядок на марше. И будет у нас на это всего неделя. Завтра в семь ноль-ноль — большой сбор. В семь тридцать — заправка. С двенадцати до пятнадцати личное время для прощанья с Тюменью. В шестнадцать ноль-ноль уходим. Кто из команды отсутствует?

— Нет третьего штурмана, — старпом мял пальцами снятую с головы шапку. — Без Паши в этот раз поедем, Николай Петрович?

Лицо Бажина съежилось.

— Был у него вчера. Согласился на операцию. Но ты же знаешь, Саша, — рак… Новый третий нагонит нас в Хантах.

— Нет еще радиста и кока.

— Радист придет утром. А кока ты опять проглядел, старпом!

И капитан, и Шаликов засмеялись.

— Не расплатиться тебе за рейс. Давно на борту Максимовна.

Анатолий положил руку на плечо растерянного старпома.

— Ну, друг, как же ты так? С нижней командой прошла. В робе.

Алешка переглянулся с Соломатиным — они ничего не понимали. Они тоже кока, вернее, кокшу не видели. Завершался какой-то веселый спор. И, видно, не в пользу Корпикова.

— Товарищ капитан, — Алешка вытянулся в струнку. — Разрешите ночевать на «Командоре».

Капитан задумчиво оглядел ребят, заложил руки за спину, вспоминая свое, давнее, без улыбки сказал:

— Приказываю ночевать на «Командоре».

И к штурманам:

— Александр Ионович, организуй им потом душ. А ты, замполит, — Шаликову, — зайди ко мне с Колей Кольцовым и вот Алексея прихватите. И еще: через сорок минут пойдем к пристани.

Каюта Бажина, со спальней, огромным письменным столом, глубокими креслами по обе стороны, пришлась по душе рулевому. Только вещи он разместил бы немного иначе: стопку бумаги нужно положить слева; вот сюда — карту, и не только Иртышского и Обского бассейнов — атлас всех морей-океанов. Рядом на цветном штативе с подставкой (их из плексигласа выпиливают, мелкой наждачкой и сукном полируют) — встанет колба с юганской нефтью.