Жизнь без конца и начала

Соня хорошо помнит, как дедушка Арон в круглой черной шапочке на голове, держа в руках маленькую книжицу в кожаном переплете с золотым тиснением по корешку, слегка покачиваясь взад-вперед, еле слышно бормотал какие-то непонятные слова. Она подбегала поближе, прижималась к нему плечом и ухо подставляла к самым его губам, чтобы разобрать хоть что-нибудь. Он гладил ее по голове и говорил ласково:

— Иди, дитя мое, настанет день, все поймешь сама. — И добавлял: — Да благословит тебя Бог.

А напротив него, не сводя с них глаз, царственно восседал настоящий кровный дедушка, второй бабушкин муж, мамин отец, которого все без исключения независимо от степени родства называли «отец Виктор». Дедушка-отец Виктор когда-то крестил Соню вместе с мамой здесь, в райском саду бабушки Раи в большой медной ванне. Они с мамой были в одинаковых длинных белоснежных батистовых рубашках, вышитых гладью шелком — белым по белому, цвели яблони, солнце слепило глаза, медная ванна искрилась отраженным светом, солнечные лучи прыгали по воде, все улыбались и были абсолютно счастливы. Позже мама и бабушка всегда настаивали на том, что помнить Соня ничего не может — ей было всего десять месяцев, но неизменно удивлялись точности деталей. Дружно настаивали на своем и переглядывались с сомнением и недоумением — не чудо ли: все точь-в-точь так и было.

Конечно, чудо. Соня счастье познала прежде, чем само слово, его буквенное обозначение — свистящее, чуть-чуть шипящее, с коротким мягким провалом перед концом. И правда ведь — всякое счастье проваливается на исходе. Из райского сада прямо в тартар. И так всегда. Главное — Соня заранее это знала. Изначально. Только один раз пребывала в неведении — на руках у мамы в медной купели, окутанная солнцем и белыми лепестками, падающими с яблонь.

Сейчас лепестки тоже падали, и стол стоял крепко, и сидели в чинном порядке все, кто не мог не прийти в бабушкин райский сад 15 мая. У каждого были свои причины.

Майя Суровна и Зинуша Залмовна, как сиамские близнецы тесно притулились плечом к плечу, будто срослись — одна вскрикивала «ах!», другая подвывала «ооох!», но не мамина грамота была тому причиной, Они осиротели без бабушки, как малые дети, потеряли все смыслы и ориентиры, она была их путеводной звездой. Возвышенные, романтические создания, они бы так и сказали, но с сугубо прагматической точки зрения — бабушка была их поводырем: она вела их по жизни, опекая каждый их шаг, и они безоговорочно доверяли любому ее слову, только ее совет принимали и помощь — только от нее. Ничуть не щадя, между прочим, ее самое, видно, и помыслить не могли даже, что она их оставит. И, показалось Соне, были не только убиты горем, но и обижены. Или не столько убиты?

Ну в самом же деле, кто будет теперь водить их в собес, в поликлинику, носить в больницу домашний творог и паровые куриные котлетки, кисели и отвар из сухофруктов, а разыскивать по всему городу самую дешевую аптеку и покупать там для них лекарства, а дарить на дни рождения билеты во МХАТ (для Зинуши) и в «Ромэн» (для Майюшки). Они все равно ходили вместе, но бабушка всегда помнила, кому что. Теплые носки из собачьей шерсти собственноручной вязки — Зинуше, у нее ножки мерзнут даже в жару, в войну отморозила, когда в лютую стужу таскала на себе тяжелораненых в передвижной полевой госпиталь. А у Майечки ручки зябнут без всякой причины, просто неженка — ей варежки. Одной духи «Лесной ландыш» или что-нибудь цветочное, другой — только «Красную Москву», поди достань ее, но бабушка запас имела. Одна любила зефир в шоколаде, другая — вообще не ела сладкое, для этой лакомство — маринованные грибочки или огурчики домашнего приготовления. Так привыкли, так избаловались, что на похоронах выглядели не горем убитыми, а потерянными и немного сердитыми — будто претензии какие-то имели к бабушке.

А ей уже не до них было, она наконец осталась наедине с собою — хотела не хотела, а это случилось. Со всеми случается, и ее час настал.

А Майя Суровна и Зинуша Залмовна и сейчас нервничают, вздрагивают и то и дело озираются: одна — в одну сторону, другая — в другую, будто ждут кого-то.

А все, кто мог прийти, уже здесь, за столом. Больше никого не будет:

ни дедушки Арона с молитвенником; ни дедушки-отца Виктора с большим крестом поверх черной рясы;

ни красавицы тетушки Сары, второй жены дедушки Арона, с которой бабушка была очень дружна;

ни ее мальчиков-близнецов Волика и Лелика, маминых «застольных» братьев (за бабушкиным столом), потому что так-то они друг другу никто, ни одной кровиночки общей, а дружили роднее родных;

ни Наточки, бывшей жены дедушки-отца Виктора, хрупкой, болезненной, кровью харкающей в белый кружевной платочек; бывшей — еще до бабушки, потому что и бабушка была бывшая, только уже после смерти Наточки, дедушка-отец Виктор тогда еще не был отцом, не носил крест и рясу и успел уйти от бабушки до маминого появления на свет, а уж потом какие-то пути привели его в лоно церкви, там и остался, пока не умер, не причастившись, за столом в бабушкином райском саду в день ее рождения, и глаза ему закрыл дедушка Арон и поминальную молитву — кадиш прочитал над внезапно усопшим отцом Виктором, в церковь же, где через три дня отпевание проходило, не зашел, и Сара рядом на улице ждала.

Впрочем, что толку перечислять тех, кого уже нет? Семья была нетрадиционной ориентации, это и без того ясно, так что и семейный круг, возможно, имел шестиугольную форму звезды Давида. Вполне возможно. А может — еще позаковыристей.

Много разного люда помещалось внутри этой конфигурации, и у каждого было свое место — и за столом, и в бабушкином сердце. Одного только не может припомнить Соня, как ни напрягает память — отца своего кровного. Не бывшего маминого жениха Женюру, не бывшего мужа Мих-Миха, этих назубок знает и забыть не сможет, даже если очень стараться станет, — неотделимы от бабушкиного райского сада. Так повелось, ее никто не спрашивал, по душе они ей или нет. Так ведь и в настоящем Эдеме коллектив наверняка разнородный, не только по половому признаку, но и по душевным качествам. И вновь прибывшего тоже никто не спрашивает, нравится ему здесь или не нравится. Радуйся, что попал, удостоен милости божьей, а остальное — не твоего разума дело.

Наверное, так. Ни подтвердить, ни опровергнуть некому. И врата Эдема вряд ли распахнутся перед ней — грешна и в помыслах, и в поступках, и грехи с собою унесет, не покаявшись.

Если б не знала так близко дедушку-отца Виктора, может быть, облегчила исповедью душу. Тяжко, давит, прощения попросить хочет, а не у кого уже. И дедушки-отца Виктора тоже нет. Но вдруг все такие, как он — двуликие, ненастоящие, скинут рясу, как кожу, и уже не духовное лицо — бездуховное.

Идет по паперти размашистой походкой в цивильной одежде, а старая пьянчужка-нищенка узнала, засеменила следом: «Отпусти грехи, батюшка, прошу тебя, Христа ради, помираю, врачиха сказала — рак, отпусти грехи, страшно мне». И руку его поймала, целует, кланяется. Выдернул руку, обтер платком белоснежным и грубо выругался. А она вслед плачет: «Помоги, батюшка, страшно помирать, грешна, батюшка, помоги…» На колени упала, и руки в мольбе тянет. Не обернулся.

Своими глазами Соня видела.

А про дедушку Арона только слышала. Люди рассказывали. Как приехали они в 1976 году на Святую Землю, вырвавшись из когтистых лап советской власти, пошел дедушка Арон в религиозную школу — иешиву, изучать Талмуд, а чтобы никто и ничто не отвлекало его от служения Богу, постижения Его премудрости, оставил без помощи и внимания свою красавицу жену Сару и мальчиков-близнецов Волика и Лелика. Всякий к ним интерес потерял, фактически бросил. Сара имела высшее консерваторское образование по классу виолончели, но за долгие годы «отказничества» в СССР никакой работы не чуралась — уборка квартир, дворов, уход за больными. Руки категорически испортила и на музыке крест поставила, по ночам обливаясь слезами. Но выжили все же и выехали на Землю Обетованную. И пригодились ей в Израиле все ее навыки, чтобы держать на плаву семью, включая и дедушку Арона, хоть он о них и не вспоминал вовсе, жил так, как будто один на историческую родину вернулся. Сара пошла работать в иерусалимскую больницу «Хадасса» в самое тяжелое отделение — для умирающих стариков. И мальчики подрабатывали, как могли, и жили дружно, душа в душу.