Жизнь без конца и начала

А ведь ей и правда понадобится кругленькая сумма перед операцией: на кровь, хирургу, анестезиологу — отдельно, так все говорят, медсестрам и санитаркам в реанимации — само собой, чтоб не угробили со зла. А то будешь лежать голая — никто не подойдет справиться, жива ли, мода сейчас такая пошла — мужчины, женщины, все вперемешку, как случится, и все голые, будто уже в морге и стыда не имут, отлетел вместе с душой.

— Милые, сердечные, — запричитала Соня в голос, утирая ладонями слезы, как деревенская баба. — Спасибо, дорогие мои, только мне уже никто не поможет. Умру я скоро.

Перевела медленный взгляд с одного на другого, словно все-таки ждала чего-то в невнятной последней надежде. Авось? Мужчины замерли, даже дышать перестали, Соня поднялась, пошатываясь, чуть не упала, оба подскочили, подхватили ее за руки с обеих сторон, не отпускают, ошеломленные, слова не могут вымолвить. Довели ее до двери чужого парадного, и она медленно, с достоинством, не оглядываясь назад, вышла, будто в царство теней шагнула. Или в райский сад.

КАРТИНА ВТОРАЯ

В райском саду бабушки Раи

В райском саду цвели яблони. Белое крошево цветов на зеленой листве, небо иссиня-синее, и солнце золотыми стежками прошило воздух, как гладью на маминых панно, за которые она школьницей получала ежегодно грамоты в ДК имени Горького. В семье очень гордились мамиными успехами, все грамоты, вставленные в деревянные рамки с золотой окантовкой, бабушка развесила на стене в столовой, придвинув большой обеденный стол, чтобы гости могли не только увидеть грамоты, но и прочитать: «Награждается за 1-е место в конкурсе художественной вышивки…» — не поднимаясь со стула.

Но и в райском саду демонстрация не отменялась, бабушка торжественно, как икону, выносила из дома позолоченную рамку, и ритуал повторялся. Она громко с выражением читала: «Награждается за 1-е место…» Почему-то сами панно бабушка не предъявляла гостям. Чистые, накрахмаленные, натянутые на подрамники, они лежали в нижнем ящике большого бабушкиного старомодного комода. И в этот ящик никто никогда не заглядывал. Почему-то сам предмет искусства был бабушке менее дорог. А над грамотами она плакала и того же ждала от гостей — ну пусть не слез: кроме Майи и Зинуши, кто ж плакать станет, ну, Армен еще повздыхает. Но почитание должны были выказать все. И бабушка пускала грамоты по рукам — чтобы удостоверился каждый. Гости, правда, были званы всегда одни и те же по любому поводу: две бабушкины подруги — Майя Суровна и Зинуша Залмовна, бобылихи с военных лет, возвышенные, романтические создания, все принимающие на «ах» и «ох»;

мамин бывший жених Женюра, как звали его мама и бабушка по старой памяти, уносящей в светлые просторы начала жизни, когда мамины перспективы по части удачного замужества и раскрытия художественного дарования виделись бабушке безграничными, — крупный ученый (по бабушкиному определению) в области неорганической химии, бывший доцент кафедры заочного института, после — персональный пенсионер, ныне — как все;

мамин бывший муж Мих-Мих, которого все единодушно не любили, но так и не смогли отлучить от дома, и он исправно приходил, кажется для того только, чтобы портить всем настроение пошлыми анекдотами и бесконечными претензиями: вино не охладили, мясо пересолили, кулебяка подгорела и яблони надо вырубить, у него, видите ли, на их цветение аллергия, поднимается холестерин в крови (почему холестерин, спрашивается?), и в глазах что-то вспыхивает, будто лампочка перегорает;

бывший сосед по коммуналке во 2-м Крестовском переулке, когда мама была еще школьницей, а бабушка вдовствующей гордой красавицей — Армен, дядюшка Армик, добрый, мудрый, заботливый: «Никогда не надо плакать, все будет хорошо, я тебе говорю, мне веришь?» — спрашивал он с гордым кавказским акцентом, но он мог бы не задавать этот риторический вопрос: мама и бабушка ему верили безоговорочно — и потому что всегда хотели верить в лучшее, которое, конечно, впереди, и потому что Армен-Армик мог все: починить, перешить, построить, достать, полечить и утешить в трудную минуту — ну, решительно все, без него бы им не выжить, и он всегда был рядом.

Такая вот компания собиралась в райском саду ежегодно в день рождения мамы 15 мая, много лет уже без мамы, а в прошлом году и без бабушки. Впервые без бабушки.

Соня зачем-то решила показать гостям мамины панно, первым достала самое любимое — цветущие в райском саду яблони, но, Боже милостивый, зачем она это сделала: панно, на котором гладью был вышит рисунок, расползлось от времени, торчали обрывки ниток, клочки ткани. Не райский сад — отрепье, рвань. Она завыла как раненая волчица, мир рушился — нет мамы, нет бабушки, нет солнечных панно. И райского сада тоже нет. Медленно, черной тенью наползла огромная беспросветная туча, исчезли небо и солнце, утонули во мраке цветущие яблони — весь райский сад растворился в кромешной тьме безнадежности. От безмятежности до безнадежности оказался шаг, всего лишь шаг.

Тогда впервые шевельнулась в голове опухоль, о которой еще не знала, потемнело в глазах, ноги отяжелели, и Соню неожиданно вырвало на старый бабушкин гобелен конца позапрошлого века — семейная реликвия, имитирующая итальянские шпалеры с изображением батальных сцен. Прислонившись лбом к шпалере, упершись затуманенным взглядом в чей-то висок, пронзенный копьем, она то ли увидела, то ли вспомнила тугие капли крови, падающие на пожухшую траву, истоптанную множеством копыт, измятую застывшими в неестественных позах телами убитых. Шпалера стала последним убежищем, вцепившись в нее взглядом, как утопающий в обломок шлюпки, она балансировала на краю светотени, манящей, пугающей, но неизбежной.

Что это? — с нарастающим ужасом подумала Соня и приготовилась прыгнуть, оттолкнувшись от стены, от лошадиного крупа, от чьего-то оттопыренного уха и разверстого в диком вопле рта.

Что это?

Дядюшка Армик поспел вовремя, и вот уже она ничего не помнит про кровавое рубище, черную тучу и обволакивающую паутину светотени, и они показывают гостям мамины грамоты, и Соня, стараясь подражать бабушкиной интонации, громко с выражением читает: «Награждается за 1-е место…»

Реакция, правда, была вялая, невыразительная. Всхлипнули разок-другой Майя Суровна и Зинуша Залмовна, одна прерывисто вскрикнула «ах!», другая скорбно пропела «оох!». И больше — ни звука. Женюра, которого после смерти бабушки больше никто не называл Женюрой, явно был не в своей тарелке, невпопад выступал с политическими декларациями — против нового правительства Кириенко и одновременно против американского империализма, тосковал о советских временах — квартальных премиях, выслуге лет, персональной пенсии, ратовал за свободу слова и цензуру на TV — одним словом, полный «амушел-капушел», как говорил в таких случаях, когда все запутывали-перепутывали, давно уже упокоившийся дедушка Арон, первый муж бабушки, до самого отъезда в Израиль тоже бывший членом нашей семьи с нетрадиционной ориентацией. Соня вспомнила, как бабушку всегда вводила в краску эта двусмысленная и откровенная шутка — лицо и шея багровели красными пятнами, будто ее крапивой отстегали.

Мамин бывший муж Мих-Мих, не отец, не отчим даже, потому что никогда им не был, а теперь уже и не зять — с тех пор, как ушла от нас бабушка, объявившая когда-то свой вердикт: зятья не бывают бывшими, как дети: плохие, хорошие, родные, приемные — всегда остаются детьми. Это общая концепция. И про Мих-Миха конкретно: я приняла его как сына, и, хоть не оправдал моих надежд, пусть остается за семейным столом.

И Мих-Мих остался.

Сидели понурые, вялые. Конечно, Соня не могла им заменить ни маму, ни бабушку. Кому-то — особенно маму, кому-то — прежде всего бабушку. Да Соня ни на что и не претендовала.

Но настало 15 мая, день рождения мамы, просто, зажмурившись, сорвать и выбросить этот листок календаря она не могла. В райском саду цвели яблони — белым крошевом по сине-зеленому, лепестки как перья таинственной белокрылой птицы-мечты падали на крепко сколоченный дядюшкой Армиком дубовый стол, рассчитанный на большой семейный кагал.