Не теряя времени. Книжник

А если Сильви Баржо не спалось, она перечитывала чудные открытки от Робин Крута.

Людей, которым помогли, которых утешили и поддержали его открытки и которые, несмотря на пережитую смуту, обрели надежду и зажили счастливей, чем прежде, было великое множество.

Было столько вещей, о которых Бен и его друзья знать не знали и которые бы разогнали его черные мысли. А думал он непрестанно о тех, кто погиб, да о страшном лице Фонтанны.

К счастью

К счастью, по радио зазвучала песня.

Бен прибавил звук и стал притопывать. Ковбой, сидя в постели, поднял руки и защелкал пальцами. Фонтанна стала танцевать и постепенно стягивать с себя одежки.

Бен дослушал песню до конца, потом убавил звук, перестал притопывать и сказал:

— Пошли пройдемся!

Фонтанна опять оделась, Ковбой встал.

А дом, услышав Бена, услышав наконец хоть что-то вразумительное, тут же переместился поближе к парку, тому самому, где Бен с Фонтанной обжирались грейпфрутами.

И вот друзья вышли за порог. В городе было тихо и безлюдно, как прежде. Парк выглядел заманчиво, они направились туда.

Фонтанна узнала фонтан, у которого стала Фонтанной. Она хотела улыбнуться, но губам стало больно.

Трое друзей плотным рядком шли по парку.

От усталости они не могли говорить, не могли даже думать, а только шли и смотрели на деревья. Дошли до середины парка и сели на траву — теперь они только дышали.

Бен погладил руками траву. Потом вдруг выщипнул клочок и стал жевать. Ковбой выкопал ямку, набрал пригоршню земли и тоже поднес к губам. Фонтанна нарвала листьев и набила себе рот. Потом они смешали землю, листья и траву и продолжали есть.

Пошел дождь, но не помешал им. Наоборот, запрокинув голову, они его пили.

Шло время, день клонился к закату, а они все сидели под дождем, и ели, и пили, как вдруг к ним сзади кто-то подошел.

— Что это с вами? — спросил парковый сторож.

Они не отвечали. Глаза пустые, рты полные земли.

— Видели бы вы свои физиономии!

Они переглянулись.

— По-моему, вам надо отдохнуть.

Тут наконец друзья взглянули на него.

— Отправляйтесь-ка спать! — посоветовал он. — Когда устанешь, невесть что творишь!

Они послушались совета и отправились спать.

Но от усталости невесть чего натворили.

Первым стал чудить Ковбой: сказал, что хватит уж ему надоедать Фонтанне с Беном, что даже Билли Кид его терпеть не может и что он пошел домой.

И пошел, а дома рухнул на скамью-качалку на террасе и горестно заснул.

Потом стал куролесить Дом. Когда друзья застряли в парке, он решил, что его снова бросили, и двинул прочь, с котом внутри, уже спокойно спящим.

Последним номером Фонтанна с Беном решили, каждый за другого, что лучше поселиться порознь, тем более и дом исчез. И потащились в старые квартиры.

Они так одурели от усталости, что обменялись на прощание номерами телефонов и рукопожатиями да так и разошлись.

Знай они оба, сколько предстоит проспать, они бы приложили все усилия, чтобы лежать все это время рядом, в одной постели, но они не знали и от усталости творили невесть что.

Они проспали целый месяц

Ковбою целый месяц снился сон о сказочно красивой женщине.

Он видел ее лишь со стороны, никак не мог приблизиться, но временами, как ему казалось, она ощущала на себе его взгляд.

Женщина тоже была совсем одинокой, и Ковбой во сне хотел написать ей, но ничего не получалось. Он потратил уйму времени, пытаясь выразить в письме, до чего она хороша, и вызволить ее письмом из одиночества. Он перепробовал тысячи слов, извел сотни бумажных листов, но такое письмо, как хотелось — и ему, и, он чувствовал, ей, — не писалось никак.

Не раз он порывался бросить, но тут она смотрела на него так грустно и доверчиво, с надеждой и тревогой, будто знала, как нелегко ему приходится, как трудно подобрать слова, и ободряла, не давала отступиться.

Ковбоя равно трогали и красота, и одиночество той женщины, и он старательно писал, писал, писал… и все напрасно.

Прошел месяц, и первой проснулась Фонтанна.

Открыла глаза — на дворе зима.

Ей было холодно.

Хотелось есть.

Хотелось Бена.

Фонтанна потянулась крепко, сладко, за целый месяц сна, пощупала лицо — все зажило, залезла под обжигающе горячий душ и потеплей оделась.

Потом уселась на кровать и стала ждать. Ждать чуда.

И вот она его услышала: что-то покатилось по полу, потом увидела: блестящая, круглая чудная… банка овощного рагу!

Ее принес Ковбой для Билли, но Билли к ней не прикоснулся, поскольку его уже не было дома, и банка долго дожидалась своего часа. Фонтанна подняла ее и в кои-то веки возрадовалась тому, что у ее кота такие причудливые вкусы.

«Рагуша — вот как его надо бы назвать!» — подумала она, весело орудуя консервным ножом.

Теперь, когда она согрелась и наелась, неутоленной осталась только жажда Бена.

Она снова уселась и снова стала ждать. Ждать телефонного звонка. А пока его нет, решила навести порядок в скопившихся за месячную спячку снах, прикидывая, как бы рассказать их Бену, чтобы не было скучно. Она старалась выкинуть из памяти кошмары первых дней и удержать видения последних.

Через несколько часов проснулся Бен.

И сразу посмотрел на свои часы — узнать, какое число.

— Тридцать три дня, — проговорил он после сложных подсчетов, и эта цифра ничего не всколыхнула в его памяти.

Пару секунд он полежал, уставясь в потолок, потом вскочил, как встрепанный, и бросился звонить Фонтанне.

Она взяла трубку с первого звонка:

— Как поспал?

— Бегу к тебе!

— Постой!

— Что?

— Как ты одет?

— Как был, когда ложился.

— Тебе не холодно?

Тут Бен заметил, что дрожит.

— Пожалуй.

— Ты ел?

Он понял, что ужасно голоден, но еще прежде, чем понять, сказал:

— Я умираю с голоду!

— А у меня еще рагу осталось, — Фонтанна улыбнулась в телефон. Она представила себе, как бы она на месте Бена обрадовалась при таком известии.

— Бегу к тебе! — повторил Бен, именно так и радуясь, и повесил трубку.

Поспешно одеваясь, Бен сообразил, что целый месяц не курил. Он порылся в карманах, нашел сигарету и, закуривая, пробормотал:

— Недаром говорят, первая, как проснешься, самая лучшая…

На непостоянном расстоянии от тех мест отставной почтальон по праву не погиб от холода, проснувшись, будто кто его толкнул, на скамье-качалке у себя на террасе.

Он сел и долго созерцал свой сад — густые джунгли во власти злой зимы и запустенья. И по лицу его струились слезы.

Ковбой все утро просидел на качалке, глядя на замерзший сад, и проплакал. Он плакал не спеша, спокойно, пока не вытекли все слезы и не выплакалась горечь о былой любви.

А после встал и в глубоком раздумье направился в дом.

Там он надел просторное пальто и, уйдя еще глубже в раздумье, приготовил себе плотный завтрак из всего, что нашлось под рукой.

Забившись глубже некуда в раздумье, он вышел завтракать в саду.

И наконец, решившись, встал и ринулся за инструментами.

— Ну, хватит! — крикнул он, врубаясь в заросли крапивы.

Бен, все еще дрожа, с сигаретой в зубах, шел по пустынной улице и вдруг увидел: навстречу по другому тротуару шла Фонтанна.

Шла в облачке пара, так быстро, как могла идти, держа в руках кипящую кастрюльку. А в зубах — деревянную ложку.

Они остановились друг напротив друга и бросились навстречу через улицу.

Бен снял крышку с кастрюльки, схватил большую ложку и жадно принялся уписывать рагу, глазами же он пожирал Фонтанну. Фонтаннин рот, едва избавившись от ложки, расплылся до ушей.