Мое волшебное чудовище

Да, здесь под кроватью лежит, – отозвался Иван Матвеевич, – Евгения, вылезай, к нам гости пришли! Видишь не отзывается, наверное уснула!

Я опустился на корточки и заглянул под кровать и увидел голую Евгению.

Это мерзко, – простонала Евгения и отвернулась к стене.

Слушай, Матвеич, я что-то не пойму, что у вас тут происходит, – поднялся я с пола.

Так видишь, твоей Кларе не нравиться, что Евгения ко мне ходит, вот она и спряталась под кроватью, – шумно выдохнул из себя воздух Иван Матвеевич.

Так Клара уже на это внимания никакого не обращает, – удивился я.

Так мы тебе и поверили, – сказали хором Иван Матвеевич и Евгения из-под кровати.

Дело ваше, – вздохнул я, и вышел из комнаты, пожав его сухую жилистую руку.

Когда я поднялся на третий этаж в нашу спальню, то был еще больше удивлен: Клара на светлых обоях рисовала черной тушью какие-то уродливые и безобразные лица, все в ужасных шрамах и ссадинах.

Что с тобой?! – испугался я.

От любви случаются одни только несчастья, – прошептала Клара, не прекращая свое рисование.

Ты что, сошла с ума?!

Возможно, – вздохнула Клара, – во всяком случае, я знаю, что от своего уродливого лица я точно не избавлюсь!

О, Господи, но ты же обещала мне, что сделаешь пластическую операцию! – неожиданно приглядевшись к ее рисункам, я нашел поразительное сходство этих страшных масок с ее собственным лицом.

Я подошел к ней и поцеловал ее. За окном падал пушистый снег. Клара прижалась ко мне и заплакала. Ее губы были напряженными, и казалось, что она целует не меня, а воздух.

Я проникал в нее тихо, словно боясь нарушить эту удивительную тишину. Она трогала мое лицо дрожащими руками как недоступную ей святыню. Теплые и нежные, дрожащие при каждом прикосновении руки, как будто легкие птичьи крылья прирастали к моим горящим щекам. Она извивалась змеей, расстегивая одну за другой на моей одежде пуговицы.

Я бессознательно повиновался ей, словно был частью ее прекрасного тела. Ее вздрагивающие бедра лежали пойманными сернами. Горьковатый и сладковатый запах разгоряченных тел все явственней обнажал мое погружение в нее. Одно осязание с обонянием без слов. Страстное и прерывистое дыхание похожее на ангельскую музыку невидимых духов. Душа возжаждала тебя и твое тело как проводник, ведет меня за тридевять земель…

И там где-то в причудливом кружении твоего темного лобка, лобзающего меня всем своим возвышением и быстро уступчиво раздвигающейся передо мной бездной, я вдруг почувствовал чудо, как будто там в таинственных недрах твоей первозданной и никогда не тленной плоти лежали две наших тени, как два ярких коралла, я и Клара, я и Клара.

Наши мышцы возобновили стремительную игру в превращение – погружение – исчезновение. Этому невозможно было подыскать какое-то название. Одна удивительная чистота в изгибе наших соединившихся тел и молчание венчающее конец всякого обладания. Мысль выходящая из глубины ее тела, подобна птице устремленной в небо.

Порывистое дыхание сообщающихся сосудов вызывает постепенно все полотно нашей жизни, и сжимая меня в своих объятиях Клара плачет, только через какое-то мгновение я осознаю смысл ее шепота, она хочет от меня ребенка, ибо только ребенок – самый видимый свет нашей невидимой связи.

Клара хочет многого. Она страдает из-за своего лица, или его отсутствия, из-за исчезновения своей сестры и своей же ревности к ней, а когда она страдает, она ищет утешения только во мне, она схватилась за меня, как утопающий за соломинку, только я для не соломинка, а спасательный круг, когда она это поймет, ее страдания станут похожи на причудливые узоры мороза на стекле.

Есть только один способ уйти от проблем – это быть в тебе, – прошептала Клара.

Но разве бывая во мне, ты не обманываешь себя тем, что принижаешь значение собственных проблем?!

Самая моя главная проблема – это ты, – прошептала Клара, целуя мое плечо, – просто я не верю, что ты меня действительно любишь! И потом я чувствую себя такой старой, глядя в зеркало! А еще я ненавижу себя!

В твоих шепотах смысл повисает как тонкая паутинка, а в рисунках видна уязвимая душа!

Это все оттого, что я боюсь потерять тебя, – прошептала Клара, неожиданно кусая мое плечо.

Ты для меня все, – выдохнул я.

А мне кажется, что тебе было бы намного легче с другой женщиной, – вздохнула Клара.

И почему ты не хочешь сотворить из своей жизни чудо?! – глубоко вздохнул я.

Разве можно что-то сделать, не имея лица! – грустно усмехнулась Клара.

А почему нельзя?! – разволновался я. – У тебя есть деньги, сделай операцию!

Мне уже делали!

Может был плохой специалист?!

Нет! Просто надо делать несколько операций, а я не хочу, а потом я уже привыкла к своему уродству, сроднилась с ним.

И ты не хочешь улучшить свой облик?!

А зачем?! – всхлипнула Клара. – Ты меня все равно бросишь!

Глупости, – я встал с кровати и снова пригляделся к рисункам на стене, в одном месте множество изуродованных лиц, так страшно похожих на Кларину маску в минуту безумного отчаяния в виде кружевных узоров обрамляло мое красивое улыбающееся лицо.

– Разум подстрекает ее бороться с собственным обликом, хотя этот облик только временная маска, – грустно подумал я.

Ты же обещала мне сделать операцию!

Что?! Тебя уже раздражает моя гадкая рожа?! – злорадно усмехнулась Клара, вскакивая с постели.

Что с тобой?! – удивился я.

Каждый спасается сам собой, а жизнь продолжается, – вздохнула Клара и снова легла на постель, – когда я была маленькой и красивой, я так мечтала кого-нибудь полюбить.

А разве ты меня не любишь?!

Да я вся выпита тобой, – зарыдала она, – выпита своей рожей, своей пропавшей сестрой, твоими друзьями, которые только пьют водку и трахают баб! Всеми выпита до дна!

Странно, скоро уже рассвет, – вздохнул я и присел к ней на постель, и погладил ее, – видишь там за окном свечение образов предутренней зари.

Заря прикасается к нам как надежда, сбегающая из глаз в небеса…

Тихое свечение образов! А я здесь дичайшим медведем кричу, погружаясь в тебя! Простираюсь взволнованным вздохом о твоем возвращении в ад своего омерзительного облика, будто этот облик разливает по твоей крови желчь и будит в тебе одни дурацкие воспоминания, будто ты так стара, что уже и жизнь твоя как копейка, лежит на дороге и никто ее не подымает, а все только ходят и топчут ее, твою жизнь.

Клара молча плакала, обнимая меня. Это длилось прекрасно долго, время в такие минуты замедляется, и ты жадно тратишь каждую секунду, успевая разглядеть любую морщинку на ее лице возле шрамов, любой тонкий шов хирургической иглы, недоделавшей свое дело…

Клара молча плакала и обнимала меня. Это длилось мгновенье, за мгновенье прошло утро, за мгновение канул еще один день. Мы с ней провалились как будто в какую-то глубокую яму, и лежали там, и взирали снизу на свет, а свет лился из окон, превращая нас в собственные же тени.

Слушай, поговори с Леллямером, – сказала громко Клара, будто очнувшись от сна, – он уже третий день пьет и плавает в бассейне с моими охранницами, и больше ничего! Он мне, кажется, уже и забыл, почему его сюда пригласили! А я только и думаю, как бы вернуть Иду. Ты, знаешь, она мне вчера так странно приснилась, будто я стою на одном берегу реки, а она на другом, я ее кричу, зову, машу ей рукой, а она только улыбается и плачет.

Да, странный сон, – согласился я, – но этот сон еще ничего не значит!

Все равно я чего-то боюсь, – поежилась Клара.

А ты не бойся! – улыбнулся я. – Ты думай только о хорошем, и все будет хорошо! А с Леллямером я сейчас поговорю, и мы немедленно продолжим поиски Иды!

В комнате Леллямера я не нашел, поэтому опустился вниз, в бассейн. Леллямер действительно плавал там с двумя голыми охранницами, с Лизой и Жанной, на мраморном парапете в углу стояло множество пустых и полных рюмок с водкой.

Леллямер бросался то на Лизу, то на Жанну, и ту которую он успевал все же поцеловать в губы, брала как проигравшая, с парапета рюмку и выпивала.