Камышовый кот Иван Иванович

Правда, некоторые киски, едва увидев своего предполагаемого жениха, с жалобным писком шарахались прочь и убегали. Видимо, принимая Ивана Ивановича за совершенно дикого, не прирученного кота, от которого ничего хорошего ждать нельзя. И всё же чаще всего эти зеленоглазые гостьи сразу же начинали кокетливо льнуть и ластиться к нему. Но — напрасно! Не помогали ни уговоры, ни увещевания, равно как и обильное угощение, приносимое владелицами кошек в качестве приданого. Оно оставалось невостребованным. Холоден оставался камышовый кот к домашним кошкам…

Причём холоден даже в ту вешнюю пору года, когда кошачья чувственность (впрочем, как и человечья) у всех молодых особей берёт верх над всеми прочими чувствами, желаниями и доводами рассудка. Не зря же существует понятие «мартовский кот»… Больше всего женщин Старого Бора, соседних Гориц и Замошья, ближних Демешкина и Заклинья, дальних Жидилова Бора и Полей, а также приезжих горожанок из райцентра Каменки и аж из самого Талабска возмущало нежелание брянцевского кота проявить в деле инстинкт продолжателя рода именно в те весенние недели, когда все домашние коты взбираются на крыши.

— Этому-то и бегать никуда не надо, на блюдечке ему таких красавиц подносят — а ему всё ничто, ровно и не кот, а лягуха какая! А ведь не холощёный… Ишь, цаца какая! — И почти каждая из них сопровождала своё женское возмущение столь острыми выражениями, что я не решаюсь их здесь воспроизвести…

Не обошлось на том конкурсе кошачьей красоты и без совершенно анекдотических случаев. Однажды пожаловала к Брянцевым старушка из очень дальнего села Кудеверь. Её корзина была большой, заплечной: в таких носят скошенную траву или яблоки. Охая и проклиная дальнюю и ухабистую дорогу, поминутно извиняясь перед хозяйкой, что заявилась без предварительной договорённости, эта бабка бухнула корзину на пол — и тут выяснилось, что столь объёмная тара для переноски её кошки была выбрана не случайно. «Моя кошечка-то хоть и молодая, да здоровунная, поводе другого кота!» И впрямь, извлечённое из корзины пушисто-хвостатое и усатое существо оказалось очень крупных статей. Без всякого стеснения это существо сразу же кинулось к миске на полу, наполненной доверху вкуснейшим печёночным паштетом, и урча от удовольствия, слопало всё содержимое миски. Паштет же этот был принесён владелицей кошки, только что «не прошедшей по конкурсу». Эта женщина ещё не ушла, она была давней знакомой Таси, и они обе, давно не видевшие друг дружку, оживлённо болтали за столом, попивая чай. Тася пригласила присесть к столу и старушку из Кудевери.

— Не, ронная [1] моя, благодарствую, лучше опосля. Как ваш котик своё мужско дело сделает — вот тады и чайку можно. А иде ж красавец-то ваш хвалёный, не вижу, а? Я ить на глазы-то слабая, без очков ничо не вижу, а куды их сунула, не помню…

Но Ивана Ивановича в тот момент не было в доме, он куда-то исчез, видимо, притомившись от просмотра предлагаемых ему подруг. Зато его последняя несостоявшаяся невеста мирно дремала под столом у ног своей хозяйки. Насытившись на даровщинку паштетом, кудеверская кошка огляделась — и подбежала к лежащей под столом полосатой красотке. Через несколько минут из-под стола донеслось мурлыканье обеих кошек — и вдруг они обе друг за другом сиганули в раскрытую форточку на двор, едва не свалив горшок с бальзамином, стоявшим на подоконнике…

Дальнейшее развитие событий привело всех в неописуемое ошеломление, смешанное у одних с восторгом, а у других — то есть, у кудеверской старушки, со стыдом и негодованием. Ибо через несколько минут в горницу вбежал Ваня и, корчась от хохота, крикнул пожилой гостье: «Мамаш, кого ж это вы нашему коту привезли? Наш Ван Ваныч, слава те, Господи, не гомосек! Гляжь-те на двор, бабы!»

Женщины глянули на двор. Существо, которое кудеверская старушка считала кошкой, активно осуществляло любовно-супружеские отношения с несостоявшейся невестой Ивана Ивановича… Это был кот!

Долго потом всем собравшимся пришлось утешать владелицу кошки, оказавшейся котом, слушать её причитания и жалобы на подслеповатость, сыгравшую с ней столь злую шутку: «Ить мне котёночка-то подсунули, сказали — кошечка! А что там я разгляжу: махонький же он был, а я без глаз… А люди-то, люди-то пошли — ни стыда, ни совести, лишь бы обманить старуху…» Пришлось Брянцевым поднести кудеверской бабке рюмочку, потом другую, да и оставить её ночевать. Впрочем, Ваня и Тася всегда были гостеприимны, не утеряли этого свойства и в новые трудные времена. Старушка же утешилась тем, что наконец-то, хоть и через конфуз, но дозналась до истины в отношении своего кота…

Наконец Брянцевым надоел весь этот «бабий штурм» их любимца. «Хватит, — сказала Тася, — наш котик вам не осеменитель». Федюшка же, из мальчика превращавшийся в подростка и, следовательно, знающий о взаимоотношениях полов гораздо больше, чем взрослые, заметил: «Ни один мужик не любит, когда на него женщины бросаются. И вообще — Ван Ванычу только дикая зазноба нужна!» Впрочем, ещё лучше об этом юный лирик сказал стихами:

Федя знал, о чём говорил и писал. Но это знали уже и все Брянцевы… За год до столь неплодотворных кошачьих «смотрин» Иван Иванович доставил своим хозяевам немало переживаний…

Он исчез на целую неделю. Правда, то случилось не в марте, а в апреле, когда с верб уже слетает желтоватая пыльца, и стволы берёз влажны от слезящегося целебного сока. И когда половодье сгоняет всех пернатых и четвероногих обитателей приозерья во мшаники и мелкие ольшаники, в тальниковые и вересковые заросли вдоль ручьёв, становящихся в ту пору настоящими бурными речками. Там-то и начинаются любовные игры птиц и зверей талабского побережья.

— …Невжель не вернётся наш Ван Ваныч? Не дай Бог — сманила его какая профура дикая. А ведь запросто: дитё ещё малое котофей-то наш! В первый раз ведь женихаться направился… — Так сокрушалась Тася, все глаза проглядевшая в сторону озера. Дочка же с присущей ей математико-логического язвительностью подливала масла в костёр брянцевских страданий: «Ничего не попишешь — зов предков, голос крови!» Федюшка же прямо извёлся в своих тревожных гаданиях. Почернел и почти ничего не мог есть…

Но, «проблудовав», по выражению той же Верушки, дней семь-восемь, Иван Иванович вернулся в ставшее ему родным домом людское жилище. Вернулся с новым, необычным огоньком в его огромных крыжовенных глазах. Исхудавший, но гораздо более ловкий и гибкий, чем прежде: именно с той поры, после первого «жениховства» его прыжки стали просто фантастически длинными, превратились в стремительные полёты.

Но той весной его хозяева ещё не могли знать точно, куда именно он отправился для встречи с первой любовью. А вот в начале мая следующего года это им стало известно — причём, что называется, по свидетельству очевидца…

Рано утром к Ване Брянцеву, проверявшему тракторы перед севом, подошёл Шатун. Встал рядом, но, вместо того, чтобы заняться делом, стоял и молчал. Ваня вопросительно поднял глаза на своего давнего кореша и увидал, что тот как-то по особенному улыбается — со значением, будто что-то интересное знает, но сказать не торопится. На всякий случай Брянцев спросил: «Что ль мириться хочешь?» Венька ответил: «Мне чего с тобой мириться, ты ж со мной вчера поругался, не я с тобой…»

А дело было в том, что предыдущим днём Вениамин во время перекура читал обрывок газеты, в которую был завёрнут его хлеб с маслом и колбасой. Когда с ним такое происходило, он обычно обменивался с Ваней своим мнением о прочитанном — чаще всего на темы политики. Вот и в тот раз, читая на промасленном газетном обрывке размышления одного московского политика о судьбе первого лица в стране, Шатун то ухал, то эхал, то матерился, и, наконец, спросил приятеля: «Вань, слушай, тут вот такая залипуха: „Он единственный, кто обладает харизмой“. Что за харизма такая, не знаешь?»