Распечатки прослушек интимных переговоров и перлюстрации личной переписки. Том 2

– Не видно, значит будет видно, – недовольно комментирует Шломо. – Что я, виноват что ли…

Рядом с дворцом какие-то строительные оранжевые выгородки, рабочие что-то копают.

– Наверняка здесь какой-нибудь луна-парк построят – вместо дворца, – ворчит Шломо. – Бедная Европа гибнет! Надо у кого-нибудь все-таки спросить…

Забравшись с ногами на лавочку, с торца дворца, пожилой бородатый бомж с достоинством делает себе педикюр.

– Дражайший! – вопит Шломо, подскакивая к нему. – Дражайший, вы не знаете ли где тут…?! Нет, вы, пожалуй, не знаете…

Я думаю про себя: а прилягу-ка я лучше вон под той цветущей вишней, которую приметила еще при входе в парк. Ни слова не говоря Шломе, чисто на правах сонной сомнамбулы, дрейфую к роскошному дереву – но Шломо почему-то все-таки тащится за мной: видимо, решив, что у меня есть идеи насчет маршрута.

– Какой я дурак! – разоряется Шломо, пронаблюдав, с завистью, как я, без единого звука, устроилась на траве, засыпанной сливочными крапинами вишневых лепестков. – Какой я дурак: надо было пальто взять – я бы на нем сейчас хотя бы присесть на траву смог, а то я в этом смокинге, в брюках этих…

Зеленые шилохвостые попугаи безмолвно и с наслаждением объедают цветы на верхушке огромной кроны вишни, вызывая новые припадки снегопада.

– Я бы на твоем месте, – говорит Шломо, – не рискнул лежать под вишней с открытыми глазами, когда на дереве резвятся попугаи: помнишь, что с Товитом произошло?

Я говорю:

– Мне очень понравилась там собака ангела – или чья там это была собака… – и глаза все-таки, под предлогом, что последовала совету Шломы, закрываю.

Сон настолько прозрачен, что, по сути, во сне я вижу всё то, что увидела бы, если б веки были прозрачны – но только гораздо четче, ярче: активный, довольно, лётный трафик над головой – невыспавшихся шмелей, похожих на летающих сенбернаров, идеально сконструированные глэйдеры Божиих коровок. Я могу ставить картинку на стоп-кадр – и рассматривать до бесконечности каждую пятипалую кружащуюся огромную снежинку, снежные хлопья вишенных соцветий. Дерево при малейшем движении ветерка чуть посмеивается шелестом кружев и гофрированных новеньких листьев, с таким звуком, как будто выдыхает смешок через ноздри, чуть сдерживая, приглушая смех.

Шломо говорит:

– Вставай, пошли, я всё узнал! А то мы опоздаем!

Я говорю:

– Мне иногда кажется, что в видимом земном мироздании, в смысле фауны, происходили какие-то метафизические шахматы: я представляю себе, как Бог говорил сатане: «Ах, ты, гад, тлю запустил, и всяких вредителей, чтобы поля Моих людей избранных погубить?! Ну, тогда Я запускаю Божию коровку – как управу на твою тлю!» И вот, среди визуальной мерзости вредителей насекомых и прочей гадости – появляется вдруг откровеннейшая Божия улыбка, смайлик с крылышками, маленький мобильный пылесосик для избавления от тли и клещей, летучая скорая помощь!

В воздухе сгущается сизоватая дымка – так что кажется даже, что это что-то со зрением: и я с изумлением вижу, что уже закат. Южные голуби, как закладки дня, выпадают то из-под одной, то из-под другой страницы деревьев, перелетая в то место, куда захотят. Абрис лип на светло-желтой подложке неба очерчен до ярости четко. Вырисован с мельчайшими подробностями; даже если сильно увеличить – крупы не будет.

Перед нами идет по тропинке молодая миловидная английская пара. За ними, со всех ног, спотыкаясь, кривобоко бежит, спеша поспеть, какая-то сумасшедшая утка. За уткой, догоняя ее, пугая и пытаясь стукнуть, привскоками-привзлетами гонится огромная ворона. Бац, бац клювом! Я бегу за ними следом и ору:

– Подождите! Подождите! Вы, что, не видите?! За вами утка какая-то увязалась! А на нее ворона охотится! – бегу, пытаюсь отогнать ворону, молодая пара идет довольно быстро, видимо не слышат меня, утка, испуганно, бочками переваливаясь, стараясь не оборачиваться на ворону и увиливать от ее омерзительного клюва, бежит за ними тоже. Я кричу: – Подождите! Подождите! За вами же утка бежит!

Запыхавшись, добегаю до молодой пары: очень похожие друг на друга молодой человек и молодая женщина с вытянутыми, продолговатыми, приятно-неземными чертами лица, наконец, слышат меня и останавливаются, оборачиваются.

– А это не утка, – спокойно говорит мне молодой человек. – Это гусь. Он просто маленький еще, поэтому похож на утку. Это наш гусенок.

Ворона, которую я таки изрядно шуганула, ускакала прочь.

Гусенок жмется к ногам молодой женщины и молодого человека.

– Мы его из яйца вывели! Сами! – довольно сообщает мне молодой человек. А на мои рассказы про мерзкую ворону, молодой человек, как само собой разумеющееся, комментирует: – Воро́ны – это сатана. Конечно. Ворона знает, что гусенок наш, ручной – поэтому она его ненавидит. Вы разве не знаете, вороны же воруют птенцов у всех птиц из гнезд и убивают их. Мы ходим весной по паркам, во всех странах, где путешествуем, и спасаем птенцов, подбираем их и выращиваем.

– Но этого вывели из специального яйца, – добавляет молодая женщина.

– Вы его не будете есть? – спрашиваю я с ужасом, чувствуя, что, еще не успев как следует проснуться, задала глупый, совершенно феноменально по-земному неуместный вопрос.

Но молодая женщина и молодой человек ничуть на меня не обижаются и радостно смеются:

– Нет, ну что вы. Вы можете быть за нас полностью спокойны, вы можете на нас полагаться.

И с улыбкой распростившись – так, как будто не прощаются, а здороваются, – уходят. Гусенок со всех ног бежит, не отставая ни на шаг, за ними.

Я оглядываюсь и уже не надеюсь почему-то даже увидеть Шлому рядом. Ан нет – смотрю, Шломо выбирается на дорожку и зовет меня. Совсем уже в сумерках идем по какому-то переулку. Я рассматриваю слева трехэтажные домишки, всё очарование которых состоит в брезжащем внутри дома просвете наружу, в задний двор с садиком. Чувствую: Шломо напрягся.

Я говорю:

– Шломо? Ты уверен, что мы туда идем, куда нужно?

Шломо молчит.

Я говорю:

– Шломо?!

Через секунду Шломо говорит мне страшным голосом:

– Возьми меня под руку, пожалуйста! Пошли скорее отсюда! Быстрее, быстрее!

Доходим, почти добегаем, из-за Шломиного вдруг убыстрившегося шага, до конца переулка, заворачиваем за угол.

– Страхолюдина! И злая! Сразу видно! – выдыхает с облегчением Шломо. – Я даже к ней и подходить-то знакомиться не хочу.

Я говорю:

– Где? Где?! – говорю. – Что же ты мне не показал?!

– Как же?! Разве ты не видела?! Там, на ступеньках синагоги?!

– Какой синагоги?! Где?!

– Ай, ну ты все пропустила… Да впрочем и не жалко… Она одна там на ступеньках стояла – тетки этой, знакомой маминой, там не было почему-то… Наверное, они меня уже очень давно ждали – и она ушла куда-нибудь…

Стемнело совсем. Выбираемся из переулков. Навстречу маленький арабский парень, поднимающий за подмышки еще более маленького своего брата и всовывающий его в мусорное ведро: тот только в последний момент исхитряется зацепиться кривыми ногами за края. Кислый запах кальяна. Шломо, растерянно, но счастливо, ведет меня в темноте каким-то одним ему ведомым курсом.

– Как я счастлив, что всё позади! – приговаривает он посекундно. – Как я счастлив, что весь этот кошмар позади! Я так боялся весь день, честно говоря! Ну теперь мы обязательно должны где-нибудь посидеть и это отпраздновать!

Но оказываемся мы очень скоро, благодаря его виражам, совсем не там, где можно «посидеть и отпраздновать», а в Гайд Парке, в темноте, у пруда, едва уворачиваясь от сонмищ прожорливых москитов, размером каждый с геликоптер, летающих многочисленными бандами из сорта как раз тех, что позволяют пираньям сожрать лошадь. Шваркают в темноте по кромке веток летучие мыши. Вдруг – вуф, вуф, вуф, – над самой головой – и гигантский живой летающий символ Swarovski, поправив мне прическу, приводняется в пруд, и еще долго бежит в темноте, с громким топотом, по глади, а затем включает тормозной ход, выставив вперед пятки водных лыж и натянув вожжи. В самом углу пруда ухоженная, изысканно одетая женщина, матерясь так, как я в жизни ни разу не слышала, жутко, до икоты, ругаясь, кормит целое стадо цаплей – сосисками, которые достает из огромной сумки. Цапли в пепельных лапсердаках с пейсами подлетают, как раскладушки – не укладывая в полете ноги, а глупейше выставляя их назад, – и давай долбать клювами по асфальту, с жутким стуком, в погоне за разрезанными на куски сосисками. Женщина ругается. Цапель уже вокруг нее человек пятьдесят.