Распечатки прослушек интимных переговоров и перлюстрации личной переписки. Том 2

Шломо говорит:

– Ладно: не хочешь в ресторан – пойдем в парк тогда! Душно здесь ужасно из-за машин. Как я люблю вот эту вот клубную улочку! Давай свернем к парку сразу, а?!

Заметный монумент c чересчур злободневным намеком, внимание Шломы от которого я стараюсь отвести – во избежание немедленных новых тяжких спорщеских баталий. Мелкий крошеный гравий Waterloo Place – идеальная озвучка для Шломиных крупных шагов и шмыгания моих мысков, лениво, но далеко выбрасываемых, один за другим, вперед. Кормушки, заполненные до краев, пересыпающиеся злаками, для микроскопических птиц в цветущем запертом скверике клуба рядом с серыми размокшими деревянными креслами, на которых никто никогда не сидит. Чудовищной длины террасная лестница вниз.

И вот наконец мурава Сэйнт-Джэймс парка, зоологические трубные крики от пруда, растворенное в пруду салатовое золото цветущих ив, балансирующих хоть и на одной ноге, но в каком-то удивительном хетическом равновесии рук, грив, локтей, всего стана. Камышница с ангельским характером и красной нашлепкой на клюве (выгодно отличающей ее от родственных злюк лысух), в валких несуразных лапотках – ярко-зеленых в аметистовую полоску – выхаживает на газоне и аристократично-рассеянно готовит себе на ходу веганский салат. Бомжиха, от которой пахнет кислым сыром, достает из тележки-бомжевозки хлеб и крошит камышнице, отгоняя лысух:

– Bloody coots! Gorgeous moorhen!

Чуть завидя подбирающегося вперевалку громадного лебедя, завязывает тележку и уходит, на ходу ругаясь:

– Swans belong to the Royals. They bloody think they can do all they want! I hate Royals. I won’t feed swans!

Из всей неимоверной яркости окрестных клумб Шломо вдруг выхватывает вниманием фиолетовые гиацинты (явно с добавлением синьки и усилителя запаха: кондиционера для стирки белья?) и, прислонившись полным своим коленом к заборчику, глядит на них, с таким умилением, словно это он сам их только что вот здесь вот на клумбе высидел. Белка, воспользовавшись коленом Шломы, как мостом, взобравшись на заборчик, как нищая-попрошайка дергает теперь Шлому за штанину и выразительно показывает Шломе пальцем в рот, вымогая подачку.

– У меня где-то есть орех! – орет Шломо, громко, не стесняясь, распугав всех вокруг, но только не белку. (В панике шарит по карманам висящего на локте пальто). – Я ведь в самолете ел… Где же он?! – и, наконец – спешно и счастливо – достает и протягивает дар белке: – А! Вот! Слава Богу – не потерялся! Я в самолете brownie ел, – (объясняет он белке), – а фундук почему-то попался. Я как знал, в карманчик сунул!

Белка (явно обожравшаяся уже за день на туристских харчах до обрыдлости) без суеты, спокойно берет трофей в руки, разглядывает, перекладывает (как в карман) за щеку, спокойно спускается на газон, по-человечьи быстро раскапывает сейф, потом неодобрительно, из-за нарушения нами этики, оборачивается на нас со Шломой (чего уставились), поворачивается к нам спиной, и набирает пин-код.

– Пеликаны! Пеликаны! – орет Шломо.

Действительно, пеликаны. Высоченное чудовище (видимо, главарь) с мутным пьяновато-злым взглядом и непропорционально огромным расщепленным клювом, как только мы подходим, заглатывает целиком гуляющего голубя. Крики, визги французов, англичан и другой международной прохлаждающейся у пруда общественности. Пеликан, пополоскав голубя в желтовато-зеленоватом мешке-удавке под клювом, и, видимо, оставшись недоволен его оживленным сопротивлением и пернатостью, тупо-злобно обведя взглядом орущих, выплевывает голубя на дорожку. Тот, оскорбленно встряхнувшись, и выразительно покрутив пеликану мозги, улетает прочь. Пеликан, минуту поизображав мирную добрососедскую жизнь, вдруг, улучив момент, набрасывается и со страшным фанерным клацаньем клюва заглатывает целиком руку коротенькой худенькой кореянки, стоящей спиной и держащей в руке айфон – визг, ор, международные санкции – руку удается спасти, но айфон остается в клюве пеликана и пролетает прямиком в желудок. Бой-фрэнд кореянки, не растерявшись, набирает номер со своего мобильного – и айфон звонит, на прощанье, где-то у пеликана в желудке.

– Он ест только рыбу! Не смейте его кормить ничем другим! – выговаривает публике подоспевший работник парка. – Не нарушайте правила! Мы выгоним вас из парка! Вы нам уморите пеликана!

– Ну и что скажешь?! – с вызовом смотрит мне в глаза Шломо.

– А что я должна сказать? – удивляюсь.

– Как твой благой Бог мог придумать такую гадость?! – вопит Шломо, пугая старушек вокруг.

– Мне кажется, что пеликаны – это вообще падшие лебеди, Шломо! – мстительно говорю я. – Вон, посмотри на красавцев-вегетарианцев лебедей – и сравни, до чего довело трупожорское агрессорское падение этих уродцев пеликанов! Это же какая-то страшная сатанинская пародия на лебедей! Вроде, материал, из которого они сделаны, крайне похож – но посмотри, до какого уродства довела пеликанов изломанность духа и плотоядность! Кстати, ты замечал когда-нибудь, что все певчие птицы – в основном вегетарианцы, а те птицы, кто жрет мясо и убивает чужих птенцов – у них всегда отвратительные, каркающие или скрипучие, падшие, скурвившиеся, в общем, крайне неблагозвучные голоса – как будто кара за убийства – или в предупреждение окружающим!

– Еще скажи, – смеется Шломо, – что этот кошмарный пеликан – это заколдованный Богом за смертные грехи Сталин!

– Фу, – говорю, – гадость какая, что ты несешь, Шломо! Бог не использует вторсырья. Фу, зачем вот ты гадости такие говоришь… Я теперь на пеликанов смотреть не смогу после этого…

– Нет, ну а как еще тогда можно оправдать Бога за создание вот такого злобного урода?! – невежливо интересуется Шломо. – А ты видела когда-нибудь хамелеона с его непараллельными, нескоординированно движущимися глазами, один из которых может смотреть назад, а другой в то же самое время – вперед, или вбок?! Жуткое зрелище, между прочим! Отнюдь не божественное! Это какой же должен быть Бог извращенец – чтобы такое сотворить, и чтобы про такое сказать «хорошо»?

– Мне иногда кажется, Шломо, – говорю, – что Бог зримо показывает нам таким образом, через уродливых и агрессивных животных, уродства душ некоторых людей – которые с виду, прячась под падшей земной плотью, могут казаться нам, из-за нашей духовной слепоты, даже и красивыми. Я не знаю, как это объяснить – но очевидно одно: в каждое животное изначально заложена какая-то уникальная идея. А может быть, Бог вообще дозволил через таких мерзких животных визуализироваться на земле уродливому анти-творчеству каких-то злых и нечистых духов, дозволил им так визуально проявиться на земле.

– Ты, что ж, – орет Шломо, – считаешь, что Бог, если бы Он существовал, то каким-то другим духам позволил бы хоть что-то внедрить на земле?!

– Извини, Шломо, – говорю, – но в Евангелии от Луки Христос впрямую называет, например, змей, скорпионов и всякую прочую нечисть «силой вражьей», в смысле сатанинской, – и дает силу Своим ученикам наступать на них. Я удивляюсь, как невнимательно люди читают Евангелие, как мало значения люди придают словам Самого Христа, в которых, безусловно, конечная истина, – а упиваются вместо этого своими собственными идеями, возводя их в догмат! А в другом месте – в Евангелии от Матфея – Христос даже злых людей называет «плевелами», то есть сорняками, которых «посеял враг, дьявол» – на Божьем поле. Я подозреваю, честно говоря, что аналогичные «дьявольские сорняки», «плевелы» есть во всем видимом мироздании, что сорняки эти внедрены дьяволом в самые основы видимого падшего мироздания – из-за грехопадения Адама. А в Евангелии от Иоанна так Христос и вообще про целые группы людей говорит: «всякое растение, которое насажено не Отцом Моим небесным, искоренится». То есть из слов Спасителя очевидно, что не всякое растение насаждено Богом! Причем говорит это Христос метафорично даже про людей!

– Я не понимаю! – орет Шломо. – Ты можешь, конечно, выбросить мою шляпу в этот грязный пруд – но я отказываюсь понимать: как Бог мог допустить, чтобы дьявол что-либо «сеял» или «насаждал», как ты выражаешься, в мироздании?!