Земля Гай (СИ)
Земля Гай (СИ) читать книгу онлайн
Ирина Мамаева — молодой прозаик из Петрозаводска. За свой дебют, повесть «Ленкина свадьба», получила премию имени Соколова на Пятом форуме молодых писателей России.
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
Всю войну отработала бабка на оборонных работах, на авторемонтном заводе, собирая «ГАЗы» и «ЗИСы» по двенадцать–четырнадцать часов в сутки… Здесь уже, в Гаю, вместе с другими бабами грузила вручную бревна с помощью аншпугов — кольев–рычагов — и стягов. Все выдержала, все снесла…
Как же всегда хотелось Михайловне стать слабой! Стать слабой, беззащитной, беспомощной, жалкой. Плакать, пускать слюни, обнимать кого–то, рассказывать свои беды и чтобы гладили ее по голове как маленькую. Хотелось спиться, лишиться разума. Спиться — чего же проще! Но не брало ее зелье, не лишало ума, не снимало ответственность за собственную душу, за всех, кто рядом. Становилось ей тошно от себя самой, стыдно и хотелось работать, занять чем–то руки, упорядочить жизнь, войти обратно в колею.
Когда Илюшенька умер, жизнь, казалось, кончилась. Но и это пережила Михайловна, работая с утра до ночи и найдя себе новую обузу — Кузьминичну. Да и не искала нарочно — сама она, обуза, нашлась. Но хоть бы кто–нибудь когда–нибудь позаботился о ней, принял бы за нее решение, взял бы за руку и повел за собой…
Бабки переругались.
— Я тебя кормлю, пою, хожу за тобой как за дитем! Воду одна таскаю! Дрова
колю! — бесилась Михайловна. — А ты только капризничаешь как дитя малое: того не хочу, этого не хочу!
— Ты меня не кормишь, ты меня голодом уморить хочешь, избавиться от меня! Вчера даже поужинать не дала, самая наелась, а мне — не дала… — ныла в ответ Кузьминична.
— Да заткнись ты врать–то! Брешет, брешет, еще и людям расскажет, какая я жадная да не кормлю ее! Да на ты, подавись! — она хватала из картонной коробки, которая была у них заместо вазочки, печенье и пихала в руки Кузьминичне.
Кузьминична, вся с головы до ног в раскрошившемся печенье, испуганно замолкла и привычно заскулила — пустила прозрачные слезы, преданно, по–собачьи, глядя Михайловне в глаза.
Михайловна, тут же засовестившись своей выходки, отвернулась, потом поглядела на часы, громко перевела дух и нарочито сильно подула на блюдце с чаем: она понимала, что та просто забывает, что она ела и ела ли вообще, но не раздражаться не могла.
— Я помню, помню, Михайловна, мы сбираемся на Кубань… — через какое–то время тихонько притронулась к ее руке то ли более отходчивая, то ли все потому что забывчивая Кузьминична.
Но теперь уже Михайловна молча и бессмысленно дула на чай, злясь на себя.
— У нас там будет другая жизнь, да? Хорошая? — Кузьминична же, разволновавшись этой мыслью, ждала привычного утешения.
— Хорошая! — разъярилась Михайловна. — Когда Илюшенька мой жив был — вот жизнь была хорошая! Каждый день — праздник, каждая ночь — праздник. Хоть бы дети были! А тут двадцать лет одна–одинешенька мыкаешься — тишкина мать!
Кузьминична испуганно притихла.
Михайловна снова провалилась в воспоминания. Как в сорок шестом поздней осенью в поселок привезли белорусов по пятьдесят восьмой статье. Пятьсот мужиков. Это когда в поселке их было раз–два и обчелся, и за теми бабы бегали толпами, очередь занимали. Пятьсот предателей родины, осужденных за сотрудничество с фашистами. Когда что ни баба в поселке — вдова. А не вдова, так отца схоронила. Или брата. Или сына. Как их ненавидели!
А потом природа взяла свое. Природа — женская щемящая жалость, извечное стремление рожать детей — всегда берет свое. На делянках, на лесоповале начались взгляды–перемаргивания, записочки, когда не видел конвой. Ну какие, какие они предатели? Сколько здесь, на Севере, баб — карелок, финок, вепсок — было сослано в лагеря за то, что старались хоть как–то облегчить жизнь своим, переводили финнам, налаживали хрупкие мостики между захватчиками и порабощенными. Да что там! — просто за национальность.
Когда Хрущев отменил гужповинность, никто из осужденных никуда не уехал из Гая: все осели, свадьбы играли — по нескольку в день! «Потому что бабье дело — прощать, терпеть, любить, рожать детей, — думала бабка. — И чего бы новомодного ни говорили, так будет всегда».
— Чё расселась как барыня?! — борясь с жалостью, продолжала сердиться Михайловна. — Сколько я за тобой ходить буду?! Мало ли — с головой не в порядке, с руками–ногами–то все хорошо — вот и шагай, воды наноси!
В дверь постучали.
— Кто? — рявкнула Михайловна.
— Да я это, я, Михайловна, — в дом бочком протиснулся Егорка, дыша на красные замерзшие руки, почувствовав жар от печи, подошел к ней погреться.
Бабки облегченно заулыбались беззубыми ртами.
И до того Егорке тепло стало, уютно, по–домашнему… хоть плачь.
— Я это… может, чё помочь надо, а?..
— Пойдем, пойдем, Егорушка, воды подсобишь натаскать, — засуетилась Кузьминична, одеваясь.
— Ну пойдем. Поссать бы …
— Иди, иди, Егорушка, ссы досыта.
— Я это… того, — сказал Егорка задумчиво, закидывая ведро в колодец, — крестился сегодня.
— Да? — всплеснула руками Кузьминична.
— И это… блин, исповедовался и причастился.
— С причастием!
— В смысле?
— Та принято ж поздравлять.
— А.
Они начерпали воды в бидон и покатили к бараку.
— Только это… Ничего не поменялось.
— Шо не поменялось?
— Ну в жизни. Я, чисто, думал: крещусь и жить станет легче. А оно как было, так и осталось. Я не злюсь. Обидно просто. Вот и поп обещал спасение. А где он?
— Кто?
— Бог.
Кузьминична остановилась и удивленно уставилась на Егорку. Тот тоже встал.
— Вот же он, — бабка радостно развела руками, показывая на все вокруг: — Вот же он.
— Чё–то ты мудришь, баба Глаша…
— Ты чуда хочешь, спасения, шобы все на готово тебе сделалось, ноша твоя облегчилась, а надо ж молиться, работать внутри себя денно и нощно, и не грешить, и другим помогать — и будет тебе спасение.
— Так, блин, сразу бы и говорила! А то: крестись — полегчает! Обманула ты меня… Все меня обманывают…
Кузьминична силилась понять, в чем она его обманула…
Дальше тащили молча.
Только у самого дома их остановила возбужденная баба, та, что на пепелище нападала на Ваську Сокуренко, будто это он поджег сарай Панасенка.
— А слышали, слышали, — зашептала она, — бают, чеченцы у нас объявились, теракт готовят, на Койвусельгу наступать собираются и дальше, на райцентр. Им ведь все одно кого убивать, было бы людям страшно… Надо их искать, пока не поздно, хватать.
— Да на фиг мы им сдались–то? — удивился отставший от поселковой жизни Егорка.
— А почему бы им и у нас не бабахнуть? Чем мы хуже? — обиделась баба.
И побежала со своей сплетней дальше.
Егорка молча покрутил пальцем у виска.
— Егорка, Васька–то пасет? — решительно спросила в доме Михайловна, кашеваря.
— Так пасет.
— Может, сменишь его, а? Панасенок Демократию не покупает, не до того ему. А нам ехать надо, деньги нужны. Забить корову–то придется. Авось, в Койвусельге в райпо примут мясо…
— Ты, блин, Михайловна, сначала за стол усади, баланды какой налей в тарелку, а потом под дождь посылай.
Кузьминична испуганно забилась в дальний угол, разглядывая свои цветочки.
Вечером с Демократией было кончено.
Цыган в черном фартуке, пьяный от вида крови и постоянных возлияний «для верности руки», курил, опираясь на костыль — в последнее время он стал ходить с костылем, — прикидывая, что делать со шкурой.
Освежеванная туша висела на полусгнивших, но и на сей раз сделавших свое дело распорках, мерцая в наступающих сумерках радужными пленками. Кровь уже почти стекла в землю. Во всех углах двора блестели злые собачьи глаза, чутко раздувались ноздри, ожидая, когда люди уйдут и можно будет поживиться требухой.
Злой как собака Егорка отковыривал пробку с очередной бутылки.
Закончив, они вломились к бабкам:
— Хозяйки, ставьте на стол за работу! Магарыч!
— Все бы им — бутылку! Уже ведь заложили за воротник! — ворчала Михайловна, но «маленькую» достала.
— Так живую тварь ведь жизни лишили, — отозвался Васька.
Михайловне самой страшно захотелось выпить.