Подробности мелких чувств

-то из глубины, из яркой пасти разверзшегося лифта, выскочил маленький круглый лысый человек, эдакий радостный нолик.

- Ах, Николай Александрович! Николай Александрович! Не сомневаюсь - вы... - И протянул руку: - Нолик. Петр Исеич.

Зашатался Коршунов. Потому что так не бывает. Чтобы нолик был Нолик. Очень уж это поверхностно. Толстым быть Толстыми, белым - Белыми, круглым Круглыми. Убогая фантазия, которую никакой уважающий себя мэтр не допустит. Это его, коршуновское, счастье - приобрести в нолике Нолика. А Исеич - это что? Исаевич? Евсеевич? Да какая ему разница. Ему-то что? Его позвали в театр. В Самый Что Ни На Есть.

Он увидел собственными глазами момент расцветания вахтера в улыбке нечеловеческой доброжелательности. "Ах! Какое счастье всем нам, - говорила теперь улыбка, - что вы толкнули эту тяжелую дверь и вошли... Ах! Если бы я знала, я бы выскочила на порог... Я ждала бы вас на сквозняке и ветре... Ах..."

"Это театр, - думал Коршунов. - Надо зарубить себе на носу, что здесь будет сплошное притворство. И моя задача - тоже притворяться, что я этого не замечаю..."

В кабинете, полстены которого занимал не похожий на себя Чехов, - а он и не мог быть похожим в размере ковра три на четыре, - сидел Главный с закрытыми, тяжело набрякшими веками. Какой-то человек, видимо, имеющий фамилию Кучерявый, ломко стоял рядом, крутя в руках не то указку, не то жезл, не то палочку от барабана. "Для поднятия век Главному", - подумал Коршунов и да, угадал. Кучерявый взмахнул предметом. Нолик издал восклицание-припев: "К нам приехал, к нам приехал Николай Александрыч дорогой!" И толкнул изо всей силы Коршунова в кресло.

Поэтому момента поднятия век Коршунов не увидел - он как раз падал назад. А когда упал, то колени его оказались несколько выше головы, а мягкость подлокотника не дала ему возможности опереться и подтянуться, получалось, что так ему и торчать ногами вверх в позе дурака, а кого же еще? Так вот, когда он все это осознал и ощутил - колени, идиотизм и мягкость окружающего его кресла-среды, - веки Главного были уже подняты.

- Подождем? - спросил Главный Кучерявого. И сам сказал: - Подождем. Без нее нельзя.

Потом он уже сосредоточил взгляд на Коршунове, который думал в этот момент, что поднятие век, в сущности, может ничего не значить. Во всяком случае, у Главного есть еще много створок, которые надо бы поднять и открыть, чтобы понять в конце концов - а что у него в глазу? Какая там гнездится мысль-идея? Ну пусть даже не мысль и не идея, пусть элементарная эмоция. Например, любопытство. Ишь, чего захотел! Любопытство - это не элементарная, это могучая эмоция.

А Коршунов сейчас, в кресле, согласен был на самую малость. На огрызок. Ну, чтоб его увидели в этом кабинете, что ли?

"А! - подумал он. - Для того тут и Чехов-ковер. Чтоб было ясно. Тут уважается только такого ряда интерьер. Вон и Булгаков у них в простенке, длинная склеенная фотография, штаны на которой у Михаила Афанасьевича не стыкуются с рубашкой. Могут вполне