Подробности мелких чувств

облегчение от возможности выхода из всего этого при помощи смерти.

Он даже запел что-то вроде "Никогда, никогда я тебя не забуду". Он слышал эту сладкую песню в кино, кино в армии, ему понравилось.

Сейчас он пел без слов, мыча и высвистывая запомнившийся мотив.

Пусть она еще раз сделает с ним, что хочет. Эта Лаубе, нерусский человек. Он позволит ей все ее умения.

Витек всхлипывает. Его организму жалко Лаубе. Ему хочется ее трогать и нюхать. Но он не хочет быть животным! У него есть понятия. И он ставит их впереди себя.

По телу бежит вода, и тело ему не подчиняется. Оно живет своей жизнью, жизнью восторга. Оно просто расцветает на глазах у всех его понятий.

Витек кричит в отчаянии счастья.

7 ноября

Вечером он купил в киоске запаянный в целлофан цветок. Витек не стал спрашивать, как его звать, не гоже это. У цветка была жирная головка, а по ней как бы разбегались сосудики с кровью. Гнусным был желтый язык тычинки, что подрагивала изнутри нагло неприлично. "В мозги лезет одна похабель, - подумал Витек. - В конце концов око за глаз - это справедливо", - скажет он капитану-психологу, когда придет его время говорить.

Пока же он идет, положив целлофановый цветок под куртку. Он потому и куплен, хоть и дорогой, что незаметно прячется на груди.

И еще потому... "Слышишь, капитан? Как я все предусмотрел. Цветок на груди - мое алиби".

Когда он позволит Лаубе еще раз - всего один раз! - тронуть себя, он столкнет ее с балкона, но так, что никто на свете "не догадает его". Ибо милиционеры не покупают цветы неизвестных названий. "Некоторым живым, - скажет Витек капитану-психологу, - полезно быть мертвыми".

И пусть капитан с ополоумевшими бровями найдет, что ему на это ответить!

- Ну, - возможно, скажет он (он же не стерпит смолчать), - ты прямо мыслишь, как существуешь...

ПОДРОБНОСТИ МЕЛКИХ ЧУВСТВ

В ноябре он получил шестьдесят три рубля сорок шесть копеек. В ноябре всегда бывало негусто. Графоман как бы опоминался после гением обозначенного творческого запоя в октябре. Опоминался и замолкал, стесняясь марать бумагу и слюнявить конверты. Это совсем не походило на летнее затишье, когда пыхтит варенье, набиваются набойки для школьной поры и стихотворцев приспосабливают к делам простым. Все знают: потом они возьмут свое. В сентябре и ноябре. В ноябре же было именно опоминание: обкусывая до мякоти ногти, слабея от дистонии, поэты и прозаики ужасались приближению еще одной бесславной зимы их жизни.

Таковы вкратце законы периодизации творчества, и не вами они писаны.

И все-таки, все-таки... Меньше восьмидесяти у Коршунова не выходило ни разу. Даже в клубничный июль. Всегда сохранялось количество пишущих для дальнейшей жизни и деятельности Коршунова. Как в природе. Для кошек - птички. Для птичек - мошки. Для мошек - что-то там еще... И так далее...

Для Коршунова - графоман как средство выживания.

Но как выживешь на шестьдесят три рубля и сорок шесть копеек? Ведь он даже копейки не оставлял в кассе,