Ступай и не греши

орван, а ящик шампанского распили без меня…

Неожиданно для Палем к даче показаний был притянут и Кухарский, высокого чина которого судьи не пощадили.

– Вы пытались официально оформить брачное соглашение между подсудимой и покойным Довнаром. Этим вы преступили все мыслимые и немыслимые границы законности, беря с них какие-то расписки, подтверждающие незаконное сожительство. Согласитесь, что ваше поведение выглядит по меньшей мере наивно.

Кухарский даже не знал, что он тоже виноватый:

– Мне было жаль эту несчастную женщину, но я ведь не знаток статей закона и не мог знать, как официально проводится примирение. Я поступал не как юрист, а как… человек.

– Человеческое, – отчитывали его, словно мальчишку, – это еще не есть законное. Поступая лишь «по-человечески», вы невольно вторгались в пределы разумной юриспруденции и теперь заслуживаете порицания общества.

– Извините, – жалко бормотал тайный советник, – я ведь никого не хотел обидеть, я желал одного – чтобы лучше…

И уж совсем неожиданно для Ольги Палем выросла молодцеватая фигура полицейского пристава Олега Чабанова, который многое знал, но заявил кратко – без лишней патетики:

– Ничего худого о подсудимой доложить не могу!

– Вы знали, что подсудимая, имея законную фамилию Палем, имела дерзость называть себя и «Поповой».

– В полиции Одессы об этом все знали.

– Почему не противились нарушению законности?

– Мне кажется, что полковник Колемин уже многое прояснил. Подсудимая называла себя Поповой с нашего ведома, – отвечал Чабанов, – потому что ее крестный отец не возражал, чтобы она носила его фамилию. Спорить же с ним, генералом и губернским предводителем дворянства, нам совсем не хотелось.

Появление на суде Сережи Лукьянова привело Ольгу Палем в тихий ужас. Бывший юнкер, а ныне поручик гвардейской артиллерии, Лукьянов вспомнил перед судом летний сезон на хуторе под Аккерманом, когда мама сказала ему, что Ольга Палем могла бы стать хорошей женой, а теперь…

– Теперь я вижу, куда завели ее темные дебри жизни! Я уже досыта начитался в газетах всяческих инсинуаций о госпоже Палем, но я не верю ни в распутство, ни в злодейство подсудимой. Да, я общался с нею, еще юнкером, и смею заверить суд в ее чистоте и порядочности. Чтобы вам все стало ясно, я могу заявить лишь одно, самое насущное. Признайте ее невинной жертвой нашего порочного общества, и я отсюда же, из этого зала суда, согласен увести ее под венец, чтобы она стала моей богоданной женой и матерью моих детей. Если она и убила мерзавца, значит, он того и заслуживал… Больше мне сказать нечего. Но разве я не прав, дамы и господа?

Такое заявление вполне годилось для газетной сенсации, и корреспонденты разом склонились над своими блокнотами, дабы читатели убедились в том, что рыцари на Руси еще не перевелись. При этом Ольга Палем рвалась через барьер:

– В чем моя вина? – спрашивала она, почти безумная от ярости. – Неужели лишь в том, что я не хотела оставаться блудницей, мечтая стать законной женой человека,