Ричард Львиное Сердце

Жиль вздрогнул и оглянулся вокруг. Жанна уже успела перевести дух и улыбнулась:

— Он — король! — промолвила она. — Ну, Жиль, идем; я иду с тобой! Ты пойдешь к аббату Милó, а я — к королеве-матери: она слушает меня.

— Я сделаю, как мне приказано, Жанна, — сказал запуганный человек. — Не могу я не повиноваться.

С высоты своей башни король Ричард смотрел, как они удалялись вместе. Он высоко простер к небу руки, рыча, как ночной волк.

— О, Господи! Теперь ты уж довольно разил меня! Слушай же: и я стану разить, как только будет можно.

Немного спустя явился ассасин Коджа. Жанна сказала ему:

— Коджа! Я должна ехать в дальний путь с этим человеком. Ты нас соберешь в дорогу, а сам останешься ожидать меня, покуда вернусь.

— Повелительница, я раб твой! Делай, как тебе угодно! — отвечал Коджа.

Жанна оделась монахиней, а Жиль — богомольцем из Иерусалима. Коджа купил им в Граце ослов и довел их до Триеста. Там они сели на корабль, готовый к отплытию в Бордо. Благополучно пустились по морю: на десятый день прошли Геркулесовы Столбы, а пять дней спустя уже вошли в устье Жиронды. В Бордо они расстались. Жиль отправился в Пуатье в обществе богомольцев; Жанна узнала, что королева Беранжера находится в Кагоре, и свернула к холмам Гасконии.

Позади неё, далеко, томился в заключении узник, которому только смерть могла доставить достойное освобождение.

Глава XIII

ЖЕНСКАЯ ЛЮБОВЬ

«Не спрашивайте меня, что я делал все эти дни (пишет аббат Милó). Буди милость Господня на мне в час кончины моей! Я хлопотал о выкупе короля Ричарда, как радел, работал бы во славу Господа нашего Иисуса Христа. Много есть аббатств в Турени, которые оскудели, благодаря мне, много раз уже свершалось таинство Евхаристии над оловянной чашей, и всё ради того, чтобы Ричард возвратился домой. А всё-таки дороже всяких рубинов, думается мне, в этом деле была сестра короля Филиппа, принцесса Элоиза».

Мне кажется, аббат прав. Эта убитая горем дама явилась ночью в Париж в сереньком одеянии монашенок Фонтевро, застала там в беседе брата своего и Джона Мортена. Они как раз обсуждали этот вопрос. Филипп, не совсем низкий человек, был тронут известием о том, что Ричард сидит в темнице; он уже выслушал часть доклада Гердена.

— Христе Боже наш! — восклицал он. — Такой великий государь — и сидит себе в оковах! И кто же? Брат мой Ричард! А видит Бог, как он мне ненавистен!

Он продолжал бормотать про себя. Граф подливал масла в огонь как умел:

— О, да и ненавидит же он вас, государь! Он ненавидит и меня, и всех нас.

— Да, и по мне, мы могли бы найти для этого достаточно поводов, если б их не было и без того довольно, — лукаво заметил Филипп. — Известно ли вам, что де Герден явился из Сирии в Пуату?

Граф не сказал ничего, хотя ему уже это было отлично известно.

Когда доложили о приезде мадам Элоизы, король вздрогнул, а граф побелел, как полотно.

— Мы можем принять её милость, — проговорил Филипп и пошел к дверям навстречу сестре.

Элоиза вошла по-прежнему — задыхаясь, спотыкаясь, крадучись. Она стремительно опустилась на колени, чтобы поцеловать руку брата, затем встала и пристально посмотрела на Джона Мортена.

— Вы в поздний час, сестрица, посетили нас, — сказал король, — Вероятно, вас вынудили обстоятельства?

— Да, государь, вынудили! Я виделась с Жилем де Герденом. Король Ричард в заточении в Граце — его необходимо освободить.

— Но кто же это сделает, сестрица? Вы?

— Да, государь.

— Вы, мадам, становитесь истинной христианкой.

— Это необходимо для меня, государь! Я нанесла тяжкую обиду королю Ричарду — этого я не могу перенести спокойно.

— О, не торопись! — перебил её Филипп. — Разве тебе самой не была нанесена обида?

— Да, была, но не мне, — возразила вся побелевшая девушка.

— Обида всё-таки шла от его родных. Что же делать, если обидчик уж в могиле? Его кровные пусть отвечают за него.

Элоиза вздрогнула; и по той же причине вздрогнул ещё один.

— Молю Бога, чтобы Он сжалился над ним в его смертный час! — воскликнула она. — За него, умирающего или мертвого, ответят его кровные…

— Вы говорите туманно, сестрица.

— Вся жизнь моя — туман.

— Сестрица! В лице вашем король Ричард оскорбил весь наш род.

— А я оскорбила род короля Ричарда, — возразила она.

— Это всё, что вы имеете сказать, Элоиза?

— Нет, государь, не всё! — ответила она, бросив язвительный, озлобленный взгляд на Мортена. — Но в настоящую минуту мне не нужно больше говорить ничего.

И в самом деле, больше ничего не было нужно: сдавленный крик вырвался из груди графа:

— О, Господи Иисусе! Государь, спасите мне брата!

Какой он ни был негодяй, а выдержать не мог взгляда женщины: он вонзался в душу его, как меч. Король Филипп был поражен.

— И ты, ты? — воскликнул он.

Джон протянул руки к королю с криком:

— О, государь! Мадам права: я — дурной человек. Я должен вознаградить брата, он должен быть спасен!

Король Филипп почесал затылок.

— Кто теперь бродит в потемках, как не я? — проговорил он. — С вами, Мортен, я поговорю сейчас. А вы, мадам, должны говорить яснее, — заговорил он горячо, обращаясь к сестре. — Что означает ваше усердие по поводу короля английского? Он — ваш кузен и мог быть вам супругом.

Элоиза отшатнулась от него, но Филипп грубо продолжал:

— Разве вы обязаны его благодарить за то, что он не женился на вас? Это, что ли, подгоняет вас?

Она в недоумении посмотрела на него.

— Я обязана ему честью, Филипп, — медленно произнесла она. — Это — великий король!

— Великий король! Великий король! — передразнил её брат. — Чёрт побери! Зато и негодяй великий! В нем нет ни капли правдивости, верности, благодарности, уважения к другим. Он меня ни в грош не ставит.

— Для него вы, конечно, ничто, — согласилась Элоиза.

— Мадам! Я — король Франции, я ваш брат и повелитель! Он — мой вассал, он обязан мне службой и нарушает её. Он самовольно подписывает договоры и сочиняет войны. Он грозит мне и потешается надо мной: убивает слуг моих — и смеется! Мне не угодно, чтобы он издевался надо мной! Не будет покоя в этом королевстве, когда он явится здесь.

Король Филипп остановился, потом обратился к дрожащему товарищу:

— Что же касается вас, граф Мортен, я должен получить объяснение. Сестра моя любит своих врагов: это — христианская добродетель, но не ваша. Быть может, вы боитесь своих врагов, даже сидящих в клетке? Ведь так? Вы, граф, примостились себе в Аквитании. Думается, и в Анжу вы не безызвестны. Или вы, пожалуй, уже желаете, чтобы вас там не знали? Или вам там уж чересчур удобно? Признаюсь, я предпочел бы иметь именно вас своим соседом в этих краях. С вами я мог бы спеться. Окажите же мне повиновение, отвечайте!

— Государь! — заговорил граф, расставляя руки. — Мадам Элоиза всё во мне перевернула: я — грешник, но я могу загладить грехи свои. Брат мой — мой повелитель, он милосердный государь…

— Псс! — только и вымолвил король Филипп и повернулся к нему спиной.

— Мадам! — обратился он к сестре. — Ложитесь спать! Мне дорого это будет стоить, но я не буду препятствовать выкупу моего кузена. Будьте и тем довольны.

Элоиза скользнула вон из комнаты. Филипп набросился на Джона, как молния.

— Ну, Мортен! Какие же доказательства этой старой истории с моей сестрой?

Джон смотрел на него испуганно молочно-мутными глазами, как у утопленника.

— О, Господи! — пробормотал он. — Никаких доказательств нет, государь, никаких… ровно никаких!

Филипп возвысил голос:

— Смотрите же, берегитесь! Я отступаюсь от вас! Оставьте мои владения, уезжайте куда хотите, скрывайтесь, прячьте свою голову, торопитесь! Если б я говорил из глубины души, одни мои слова убили бы вас. Но вас ожидает ещё худшее. Насколько я знаю Ричарда, во Франции будет война. Но попомните моё слово: потом будет и в Англии война!