Ступай и не греши

сибо, Петр Николаич, но я уже помешанная, вы лучше оставьте меня в покое… не мешайте мне погибать.

– Ума-то в тебе совсем нету, – обиделся Сыросек и на прощание больно врезал ей «леща» пониже спины столь душевно, как родной отец лупит дочь, живущую не по правилам…

Стоять на лестнице, глядя, как одни восходят по ней, кто легко, а кто с одышкою, а другие спускаются, со всеми здороваясь, ей почему-то нравилось. Вот и простаивала часами, не желая томиться в одиночестве комнаты, словно причастная к чужой суете, внимала чужому смеху и чужим песням. Где-то шумно пировали отставные ветераны-кавказцы, они, видать, здорово подпили, залихватски распевая о делах своих дедов:

Грянули, ударили,

понеслись на брань

и в секунду с четвертью

взяли Эривань…

Под самое Рождество случилось то, чего так боялась Ольга Палем: Довнар укладывал белье в чемодан, говоря, что его терпению пришел конец, он должен как следует отдохнуть от истерик и скандалов, а уж заодно пора навестить мамочку.

Ее всю трясло, она просила Довнара не покидать ее:

– Я ведь знаю, ты не вернешься ко мне, а в Одессе тебя сделают врагом моим… Не уезжай, умоляю! Саша, Саша…

Довнар вдруг увидел ее фотографию, снятую еще в Одессе, когда она была на содержании у Кандинского, и, выломав ее жесткий картон из рамочки, он сунул фотографию в карман.

– Вот видишь, как я тебя люблю! – сказал с усмешкой, не предвещавшей ничего доброго. – Приеду в Одессу, повешу над своей кроватью и стану тобой любоваться…

Довнар уехал, а с нею случился нервный припадок.

Совсем чужие люди приняли в ней участие, кто побежал в аптеку, кто за доктором, князь Туманов вызвался дежурить возле ее постели. Врач Ипполит Твирбут, осмотрев больную, сказал, что требуется покой и чтобы никаких волнений.

– Вы, наверное, муж ее? – спросил он князя.

– Нет. Сосед.

– В любом случае нельзя отходить от нее, почаще кладите ей на голову холодные компрессы. Не стану возражать, если вы усыпите ее хлоралом…

Было время далеко за полночь, в номерах Сыросека все давно спали, когда с лестницы раздался тихий осторожный звонок. Туманов вышел отворить двери и увидел… Довнара.

– Не пущу, – сказал ему князь. – Недавно был доктор и велел никого посторонних к ней не пускать.

– Но я-то ведь далеко не посторонний.

– Не пущу! Она едва успокоилась. Что передать?

Очевидно, Довнар понял, что горячая грузинская кровь сейчас взыграет. А потому он решил не настаивать далее и молча протянул увесистый кулек.

– Что это?

– Апельсины. Для нее.

– Сейчас-то зачем? – удивился Туманов.

– Рождество. Так принято. Чтобы делать подарки…

«Свинья», – не сказал, а только подумал князь. Всю ночь он не отходил от постели Ольги Палем, она временами еще металась, просила настежь отворить окна, Туманов ласково ее утешал, отсчитывал для нее дозу снотворного хлорала, но про кулек с апельсинами от Довнара сознательно умолчал, чтобы лишний раз не терзать ей нервы, и без того уже вконец истрепанные.

Под утро Ольга Палем крепко