Ступай и не греши

потом брал ножны от студенческой шпаги – и этими-то ножнами да в полный мах! Какое сердце тут выдержит, на нее глядючи? Нам и денег от них не захотелось – только бы глаза эвтакого сраму не видели.

Служанки говорили сущую правду, да и зачем им лгать?

Непонятно, как все это началось в их семейном конкубинате, но Довнар словно вымещал на ней свои житейские неудачи. Ольга Палем скрывала свои синяки, а Довнар почасту сидел дома, залечивая царапины от когтей возлюбленной им тигрицы. Вслед за скандалами, конечно, следовали бурные примирения, и – одна в синяках, другой в царапинах – они снова кидались в объятия один другому, а на стене их спальни звякала по ночам спасительная кружка Эсмарха.

– Пожалей ты меня, – терзалась Ольга Палем.

– Но и ты меня пощади, – отзывался Довнар…

Точнее Н. П. Карабчевского все равно не скажешь, ибо не я, автор, а именно он, защитник слабых и униженных, общался с нею. Николай Платонович так рассуждал об Ольге Палем: «То покорная до унижения, то бурная и неистовая, она не знала никакого удержу, не признавая никаких границ в выражении любовной гаммы, в которой самой последней нотой всегда и неизменно следовал один и тот же стонущий, но ликующий вопль: „Саша, люблю!..“ Так тянулась эта невозможная пытка, и Довнар слышал от нее „Саша, люблю!“, а она каждый раз слышала от него: „Ольга, клянусь…“

Но все-таки, будем знать, кулаки мужчины опасней женских ногтей, и к весне 1892 года Довнар начал ее побеждать с помощью кухонной метлы и железных ножен от шпаги, этого давнего символа мужского и дворянского превосходства.

– Неужели тебе совсем не жалко меня? – спрашивала она.

– Не нравится? Так убирайся.

– Куда? – стонуще отзывалась Ольга Палем.

Однажды утром, спустив ноги с кровати, она почти равнодушно вытерла струйку крови, выбегавшую изо рта, и, надрывно кашляя, сказала Довнару окровавленным ртом:

– Полюбуйся! Ты и твоя мамочка оказались все-таки правы. Петербургский климат опасен для моего здоровья…

Но к болезни она отнеслась с роковым спокойствием обреченной, зато, боже мой, как перепугался Довнар, мигом превратившись в того милого Сашеньку, какого она любила и каким хотела видеть всегда. Заботливо он отвел ее в лучшую клинику герцога Максимилиана Лейхтенбергского, срочный анализ мокроты не показал наличия палочек Коха, зато врачи сразу отметили опасное малокровие и критическое состояние всей нервной системы, уже вконец расшатанной.

– А это, простите, что у вас? – спросил у нее доктор, показывая на синяки, ставшие уже матово-зелеными.

– Ударилась, – отвечала Ольга Палем.

Пригласив Довнара, как мужа, для приватной беседы, врачи еще больше нагнали на него страху, внушая ему, что лечение больной крайне необходимо:

– Иначе может развиться туберкулез, а нервные приступы грозят вылиться в форменную истерию. Покой, питание и желательно питье кумыса – вот суть главное…

Довнара было не узнать: он так бережно держал Ольгу под локоток, словно она досталась ему хрустальной, кутал ее шею, по дороге