Ступай и не греши

– размышляла она, – он еще наивный несмышленыш, его нарочно тогда подпоили, чтобы он ничего не соображал, а потом… известно ведь, какие средь женщин бывают вампиры…» И до того ей стало жалко разнесчастного Сашунчика, что она целовала его спину между лопатками, нежно гладила его по голове, отчего он и проснулся, встревоженный.

– Простила, да? – спрашивал он. – Значит, больше не сердишься? Клянусь, я люблю только тебя… одну тебя.

Закусив губу, чтобы не расплакаться от тихой радости возвращения к былому, Ольга Палем заботливо укрыла его плечи, даже зажгла свет, чтобы глянуть на часы:

– Спи давай, спи. Не забывай, что завтра тебе рано вставать. Нельзя опаздывать на лекции. Спи, миленький…

И это понятно! Пожалуй, нет такой женщины на свете, которая бы не имела в душе большого чувства материнской любви – даже к тому, кто делает ее матерью.

Тихо стало. Уснули оба. Бог с ними…

Петербург, никогда не спящий, выстраивал на потолке их жилища громоздкие и несуразные призраки ночной жизни – отблесками каретных фонарей, всполохами трамвайных дуг, столица накрывала их мрачными крыльями пролетающих дождевых туч.

………………………………………………………………………………………

Среди столичных родственников Довнара были почему-то одни вдовы, какая полковница, какая статская советница, третья просто дворянка. Делать им визиты мучительно даже для Довнара, а каково было Палем, если эти старушки смотрели мимо нее, будто не видя, а после неизбежного чаепития и нудных разговоров о падении нравственности среди молодых женщин приходилось долго кланяться в прихожей, изображая радость:

– Благодарю за гостеприимство. Очень было приятно…

Хотя приятного было мало, ибо эти старухи, помешанные на женской нравственности, целили прямо в нее. И уж совсем невдомек, ради чего Довнар в дождливый день затащил ее на Выборгскую сторону, где среди усопших на католическом кладбище показывал ей могилу своего деда Казимира.

– Холодно, – зябко ежилась Палем. – Уйдем.

– Пошли. Но ты должна знать, что мои предки, в отличие от твоих сомнительных «Гиреев», не с печки свалились, а были знатного рода… Видишь, надгробие с гербом!

– Да бог с ним. Что я в этом понимаю?

– Где уж тебе понять, симферопольской мещанке? Кстати, дворник, возвращая твой паспорт из полиции, не спрашивал ли, почему ты Палем, а я Довнар-Запольский?

– Нет, не спрашивал. Я ему рубль дала, он откланялся, и все тут. Швейцар очень любезен. Тоже кланяется.

– Нехорошо, – призадумался Довнар. – В полиции наверняка отметили нас как «незаконно сожительствующих».

– Мы такие и есть. Разве не так?

– Так-то оно так, но… Не возникнут ли неприятности в академии, если узнают об этом? Ты уж не сердись, если я стану говорить, что ты для меня просто любовница.

– Нет, так не надо. Лучше говори служанка.

– А если я женюсь на тебе? Меня же погонят отовсюду, ибо простительно ли мне, дворянину, жениться на служанке?

– Ах, боже мой! Сам запутался и меня запутал. Говори, что хочешь, только не делай из меня дурочку…

Неприятности