Дворянин Костромской

вывел в Белую залу Комиссарова - и все стихло.

- Вот мой спаситель. Осип по отцу Иванов! Он из тех же костромских краев, откуда история Руси уже почерпнула одного героя - Ивана Сусанина! Надеюсь, дворяне, вы радушно примете в свою среду возведенного мною в дворянское достоинство вчерашнего крестьянина. В знак его подвига прошу вас отныне именовать его так: Комиссаров-Костромской!

В сановной толпе возникло некоторое оживление.

- Везут. сейчас явится, - слышались голоса.

Отдадим должное шефу жандармов князю Долгорукому: он архиспешно провел архисложнейшую операцию по изысканию в трущобах Петербурга драчливой Манюшки. По лестнице дворца уже вели рыдающую бабу. Платок сбился на ухо, волосы распатлатились. В ужасе перед неизвестностью она завывала! Комиссаров, узрев жену, испытал некоторое уклонение в сторону (возжелалось ему по привычке спрятаться). Их поставили рядом, и тут Манюшка, услышав похвалы мужу, малость опамятовалась. К ней подошел сам петербургский предводитель дворянства, граф Орлов-Давыдов, и при всех долго и смачно лобызал ее рябые раздутые щеки:

- Голубушка, и тебя сопричислим к дворянству.

Александр II сделал знак рукою обер-церемониймейстеру, а тот пошел в двери и увел за собой на улицу громадное скопище придворных. Наконец-то настал вожделенный момент, когда можно похмелиться "после вчерашнего". Тотлебен отвез Комиссаровых к себе на дом, и новоявленный Сусанин так напился, что ничего не помнил. Продрав утром глаза, он зябко вздрогнул:

- Похмелиться бы. ух как душа горит!

- Шампанею с ледника подать, - раздался властный голос.

Тотлебен от него ни на шаг - являл "спасителя" всюду, как содержатель зверинца являет публике редкого зверя. При этом, как известно, мзду за показ получает не сам зверь, а его укротитель. Тотлебен своего достиг: карьера была восстановлена, государь с генералом снова благожелателен.

- Ура! - И захлопали пробки с утра пораньше.

Комиссаров-Костромской стал входить в роль "спасителя".

- Стою это я. вот так примерно, - рассказывал он всем. - И вдруг наблюдаю. Пистолет кто-то вздымает. Целится. Ага, думаю, это в кого же ты целишься? В надежду всея Руси?.. Тут я не стерпел да ка-ак врежу. Он кувырк! А пуля мимо - шварк. Ну, слава те хосподи. Перекрестился я тута, и отлегло.

- А я при этом сбоку стоял, - утверждал Тотлебен. - Но зла пресечь не успел. Зато этот молодец не сплоховал.

Непомерная слава раздувала картузного мастера! Клубы, ученые общества, лицеи и музеи спешили сделать из него своего "почетного члена". Герцен в "Колоколе" издевался:

"Того и гляди, что корпорация московских повивальных бабок изберет его почетным повивальным дедушкой, а общество минеральных вод включит в число почетных больных и заставит даром пить Эмскую, Зедлицкую, Пирмонтскую и всяческую кислую и горькую воду."

В Москве Н. Г. Рубинштейн, запаренный, целый месяц таскался по улицам в пальто нараспашку, с галошей на одной ноге, дирижировал стихийно составленными "народными" хорами.