Ступай и не греши

а Ольга Палем, – сначала желаешь иметь эти отношения, чтобы только потом разукрасить их словами?

– Стоит ли этому удивляться? – ответил Довнар. – Известно, что дом сначала строят, а потом его красят.

– Не старайся придумывать отговорки. Я не милости у тебя прошу, а только слово… одно лишь слово. Умри, но не давай поцелуя без любви. Кто так сказал?

– Не помню, – поежился Довнар с таким видом, словно ему подали к столу нечто заманчивое, но вряд ли съедобное.

– Но сказал их умный человек, так и мы будем умнее. Разве ты, Саша, не знаешь о моих чувствах?

– Догадываюсь, – сухо кивнул Довнар.

– Скажи на милость – он догадывается! – с явной издевкой произнесла Ольга Палем. – Да моя Дунька Шкваркина раньше тебя догадалась… Я же вижу! Все вижу. Ты ходишь вокруг меня, словно кот вокруг миски со сметаной. Ты льнешь ко мне, ты ищешь моего тела, но при этом боишься связывать себя словами любви… Трус! – крикнула она. – Ничего не получишь.

– Это уж слишком, – наигранно возмутился Довнар. – Вот уж не думал, что моя благородная сдержанность будет оценена именно таким образом…

– Теперь уходи, – невозмутимо сказала Ольга Палем.

– Уходить? Не понимаю – куда?

– К своей мамочке…

Сгорбленный, волоча ноги, Александр Довнар ушел. На этот раз она уже не слышала его музыкального свиста…

………………………………………………………………………………………

Было уже далеко за полночь, а Ольга Палем даже не прилегла.

На кухне во всю ивановскую храпела Дунька Шкваркина, у которой, – после прибавки к жалованью – никаких проблем больше не возникало. В печи жарко отполыхали поленья, красные угли погасали, зловеще отсвечивая голубыми огнями. К ночи разыгралась вьюга, стегала в окна пригоршнями снега.

Ольга Палем блуждала по комнатам.

Думала, сравнивала, отвергала, привлекала…

Мучилась!

Неожиданно вздрогнула: кто-то не звонил с лестницы, а лишь тихо скребся в двери, как скребется виноватая собака, умоляющая хозяина не оставлять ее в такую ночь за порогом.

– Кто там? – почти шепотом спросила Ольга Палем.

– Я… опять я.

Довнар вошел, сразу опустился перед ней на колени.

– Прости, – повинился он, не подымая на нее глаз.

– Я действительно люблю тебя… даже очень. Безумно! Но ты права: мама запретила мне выражать свои чувства, чтобы я не связывал себя никакими словами… Прости, прости, прости! Если только можешь, умоляю – не мучай меня. Сжалься.

Не вставая с колен, Довнар расплакался.

Ольга Палем водрузила руки поверх его головы с идеальным пробором, словно на святой аналой перед причастием:

– Значит, любишь?

– Да.

– Клянись!

– Клянусь.

– Тогда, мой любимый, можешь смотреть…

Резкими движениями она стала разрывать на себе одежды, выкрикивая с каким-то упоением, словно молилась:

– На! На! На! Получи же наконец…

И, совершенно голая, переступив через клочья своих платьев, двинулась на него, гордо выставив остроторчащие сосцы женщины, которая все уже знает:

– Если любишь, так… на!

Читатель-мужчина может закрыть мой роман.

Но