Daigaku-kagami (СИ)

— Куда ты вечно убегаешь? Я все эти три дня искал встречи с тобой, но то «братика Ловино нет», то «братик спит», то вообще никакой реакции! Ловино, что происходит? — положив руки на плечи закатившему глаза Ловино, Антонио попытался его встряхнуть.

— Зачем ты меня искал? — проигнорировав вопросы, спросил Ловино.

— Хотел сказать, что завтра уезжаю к родителям, и провести немного времени с любимым человеком, — добавив в голос немного яда, Тони отпустил Варгаса, смерив его странным взглядом.

— Ну, ты, кажется, получил все, что тебе было нужно, — заметил Ловино. — Я могу идти?

Каррьедо, махнув рукой, отвернулся и, повесив голову, поплелся куда-то наверх — очевидно, к себе. Он никак не мог понять, чем опять провинился перед Ловино, за что тот уже который день его старательно избегает. Почему уходит куда-то по ночам? Почему Феличиано его покрывает? Сотни «почему», еще больше «зачем» и «как», и ни одного — ни одного! — ответа. Ни от Феличиано, который, как в последний визит показалось Тони, даже радовался разладу в их отношениях, ни от Ловино — тот вообще предпочитал не отвечать на заданные вопросы. От этого так болела голова, так ныло в груди, что обычно бодрый и полный энтузиазма Антонио заметно сник, разнося уныние в пределах своего окружения — того же Хенрика, Тима и нескольких одноклассников.

Ловино проводил Каррьедо тяжелым взглядом и, погрустнев, упер его в пол, старательно закусывая губу и стискивая руки в кулаки — только не позвать, не остановить, не сорваться следом. Сейчас есть что-то важнее и лучше его Тони об этом не знать. Впрочем, «его» ли? Сейчас, когда тот, сгорбившись, поднимался все выше, казалось, что их отношениям, таким теплым и приносящим, помимо боли, настоящее счастье, окрыляющее получше любых чудо-таблеток, пришел конец. Варгас знал, что не пришел, что он все исправит. Но для этого ему были нужны силы. А за силами сейчас нужно было идти, забыв об Антонио, забыв обо всем. Потому что они нужны, без них плохо — не хуже, чем без Тони, хотя черт его знает, но очень пусто. И это вечное ощущение, что он жалкий ничтожный микроб, никому не нужный, потерянный, оставленный кем-то по ошибке в этом чужом и враждебном мире… Таблетки избавляли от него за считаные минуты. Но их было чертовски мало, хватало буквально на пару дней, а стоили они, увы, недешево. И карманных денег почти не осталось — а ведь на нем еще висели долги за прошлые разы. Ловино поджал губы, серьезно глядя куда-то вслед Тони. Он не должен об этом узнать — вот что Варгас понимал абсолютно точно. Поэтому разбираться со всем придется самому.

========== Действие пятое. Явление VII. Слова, слова, слова ==========

Явление VII

Слова, слова, слова

Сначала — подумать, потом — сказать.

Так, кажется, нужно жить? Ну, а мы с вами люди экстраординарные, необычные, яркие, нарушающие устоявшиеся в обществе стандарты… К чему нам скучная упорядоченная жизнь, где наперед знаешь, что слетит с собственного языка? Нет, давайте ломать стереотипы! Только импровизация, только хардкор!

***

Чувство, что ничего не выйдет. Безысходность. Отчаяние. Осознание тщетности своих надежд. Знакомые ощущения, не так ли? Конечно, когда на пути к мечте встречаются преграды, первым делом появляется желание их преодолевать. Упорству некоторых в этом «преодолении» можно только позавидовать, а ведь есть и те, кто сдается почти сразу, ломает зубки о первую же колючку, первый косой взгляд… Их остается только пожалеть, ведь большего те, кто сдается, даже не поборовшись, не достойны. Гораздо интереснее упорные люди, готовые ради цели все поставить на карту: им нипочем преграды, легко или не очень — они справляются с ними, потому что у них есть Цель. И вряд ли есть что-то, способное действительно сбить их с пути, заставить переосмыслить ценности, а не просто задержать на время, на те недолгие в мировом масштабе пару лет. Но рано или поздно у всех появляется такая преграда, которая заставляет остановиться. Нет, не сдаться, ни в коем случае, но просто остановиться. И подумать. Подумать, зачем все это, как с этим справиться, почему вообще с этим стоит справляться. Попытаться. Застопориться, побиться головой о стену, опустить руки и снова себя в них взять, предпринимая новые попытки. Долго. Бесконечно долго, пока, наконец, к горлу не подступит невыносимость. И безнадежность всех своих попыток, всего своего жизненного пути, даже собственного существования.

Фрустрация. Разочарование в идеалах. Перестройка личности. Предполагаемая невозможность исполнения мечты. И грустно, наверное, должно быть, но на душе — только злость: на себя, что не смог, не справился, не разглядел; на родных, что не подсказали, не поддержали, не открыли глаза вовремя; на весь мир, что позволил так долго идти в никуда, просаживать жизнь в пустоту. И сладко-горько от этого осознания — так, что даже пусто. Потому что на месте Цели теперь зияет дыра, из темноты которой смотрят два ненавистных аметистовых глаза.

Он его не оставил.

Иван никуда не делся. Он просто отступил на время, но стоило только учителю Брагинскому закрыть глаза, как он тут же объявлялся на мысленном экране, высокомерно-насмешливый, жестокий, ледяной — аж мороз по коже, хотя на улице лето, жара выше тридцати, а пуховое одеяло натянуто до подбородка. Он просто ждал удобного момента, чтобы вновь захватить контроль над телом. Чтобы снова превратить когда-то идеальную жизнь в ад. Ваня просто боялся засыпать — ведь кто знает, что тогда может случиться. Вдруг нынешний он больше никогда не проснется?

И он сам прекрасно понимал, к чему это может привести, все-таки не зря столько лет преподавал свой предмет. Не все же он лягушек препарировал, да над кошками измывался в это время. Естествознание включает в себя и биологию человека, поэтому он был прекрасно осведомлен о последствиях своих действий. Другое дело, что изменить что-то Ваня не мог. Или же и вовсе не хотел — уж лучше так, чем потерять собственную личность. Хотя это решение виделось верным лишь первую неделю, когда зыбкий сон по два-три часа в сутки не приносил большого вреда. Да, хочется спать. Да, сильно. Да, иногда сознание «плывет». Да, сосредоточиться почти невозможно. Но ведь лето же — никому это не мешает, уроки проводить не нужно.

А что дальше происходит с человеком, который мало спит? Дальше — хуже, ведь человек становится еще и ужасно раздражительным, может срываться по мелочам, закатывать истерики. Его настроение меняется быстрее, чем он успевает это понять — ведь скорость реакции заметно снижается. А если прибавить к этому кратковременные провалы памяти? Ну, а про то, чтобы следить за тем, что вырывается из его рта, и речи быть не может — мало того, что ничего доверить нельзя, так еще и просто поговорить невыносимо. Очень радужные перспективы, не так ли?

На и без того расшатанные нервы давит альтер эго, недосып не позволяет нормально соображать, отвечать за свои слова и поступки, и тот странный пристальный взгляд из темноты никуда не делся — все так же неотступно следует за своей жертвой, будто нарочно изводит ее все сильнее и сильнее, подводя к черте, за которой уже нельзя будет остановиться, за которой ничто не удержит от падения в бездну. Бездну отчаяния, бездну безумия, бездну беспросветной тьмы. Ни надежды там, ни мечты, ни цели — ничего.

— Русский, ты чего залип? — замаячившее перед глазами темное пятно, на деле оказавшееся баночкой газировки, вывело Ваню из состояния депрессивной задумчивости, вынуждая обратить внимание и на того, кто этой самой газировкой перед его носом тряс.

Гилберт был как всегда бодр и энергичен, во всей его фигуре сквозила бравада и самоуверенность, а жизненная сила так и била ключом, отражаясь от глаз, волос и очков ослепительными солнечными бликами. На него нельзя было смотреть, не прищурившись, как на снег, искрящийся под зимним солнцем: надел белую рубашку, специально расстегнув верхние пуговицы, чтобы видно было ключицы (хотя это, конечно, не специально, не собирался же он соблазнять Ваню прямо в парке) и крест, сверкающий подобно бенгальским огням или фейерверкам, джинсы почти в облипочку и все так же бликующие лакированные ботинки. Жарко, конечно, но ничего не поделать: с его кожей выходить под солнце в чем-то более открытом — почти самоубийство. Он очки-то едва приспустил, чтобы только пристально взглянуть в глаза Ване, а потом снова вернул на переносицу — вредно, вредно, все вокруг вредно! А просто так и не сказать, ведь держался Гилберт ну очень уверено, то и дело бросая говорящие взгляды и недвусмысленные улыбочки на проходящих мимо девушек, часть из которых, несмотря на мрачную ауру Брагинского за его спиной, отвечала кокетливым хихиканьем.