Лучшие друзья (СИ)

Но в ответ от Йо, минуя друзей, ждущих от него хоть каких-нибудь слов или действий, к Лайсергу донеслась тишина, говорящая то ли о непреклонности, то ли о жажде мести. Да-да, порой на боль, которую мы испытываем по чужой вине, мы стараемся ответить той же болью, чтобы тот человек понял, каково было лично тебе. Хочется, чтобы он испытал те же страдания и, в конце концов, понял, каково было тебе.

Но что потом? Неужели причинение другому человеку ответной боли принесёт счастье? Удовлетворение, возможно. Но лишь кратковременное, потому что позже останется лишь пустота, и с этим придётся как-то жить дальше.

Снова едва повернув голову в сторону и убедившись, что светящийся портал не только не погас, но и всё также настаивает на уходе Дитела, даузер выдохнул, не говоря больше ни слова и тем более ни такое болезненное «прощайте», после чего развернулся и сделал шаг навстречу порталу. Он освободит своих друзей, как от плена последнего испытания Земли, так и от себя самого. И пускай в последний раз, но он сделает хоть что-то правильно.

– Лайсерг!

– Стой, дурак!

– Остановись!

В разнобой в спину послышались крики девушек и друзей, которые кинулись вслед за безумцем, чтобы остановить его.

Однако вот он шаг, вот он два, и наконец Лайсерг был уже всего в паре сантиметров от врат, ведущих обратно в ад, как вдруг воздух разрезал звук скорости, слышимый всеми без исключения, и только что горевший нежно-фиалковым цветом портал вдруг погас и покрылся глубокими трещинами, словно разбитое зеркало.

Удар был не столько сильным, сколько метким, и его точность поразила даузера до такого состояния, что теперь он стоял не в силах шелохнуться и беспрерывно смотрел испуганно восторженным взглядом на небольшую воронку в камне. Она будто предупреждала его о том, что ещё один шаг, и следующий раз удар фурёку попадёт ему прямо в затылок, а никак не рядом.

Давящая и говорящая о многом тишина волновала друзей настолько, что казалось, каждый отчётливо слышит биение сердец и испуг друг друга. Допустить мысль о том, что инициатором подобных действий мог быть только Рен, судя по «почерку» атаки, было бы весьма очевидным и даже, можно сказать, уместным, только вот почему-то, не поворачиваясь назад ни на градус, Лайсерг был уверен, – поражён до глубины души, но уверен – что его остановил только он... Тот, кто, казалось бы, поставил на нём крест.

– Й-йо? – нерешительно, даже сам толком не понимая, какие он испытывает эмоции, произнёс Лайсерг, до коликов в животе боясь ошибиться, хотя и чувствуя, что он прав.

Медленные движения тела, разворачивающего детектива назад, были не капризом его желаний и драматично выжидающего момента. Нет. Дителу было очень страшно увидеть, что он прав. Почему? Да он и сам толком не знал. Единственное, что было неоспоримой истиной, открывшейся всем присутствующим без исключений, когда они с аналогичной осторожностью повернулись назад, было то, что Асакура тяжело дышал, будто в последний момент успел запрыгнуть в вагон отбывающего поезда, и теперь ослаблял хватку на рукоятке своего меча, который ещё секунду назад с испугом был выхвачен из ножен и сжат в своих руках без презрительного сомнения, затмившего его сердце.

– Господин Йо! – было обрадовался Рио, который искренне верил, что Асакура просто не сможет не простить Лайсерга, однако стоило ему повнимательнее приглядеться к учителю, как тут же за радостным воскликом последовала настороженность и растерянный взгляд.

Йо был сам не свой. За опущенной на глаза чёлкой виднелся ужас, воцарившейся в тот же миг, когда и пришло, а точнее залетело, словно торнадо, осознание собственной жестокости. В голове крутился только один вопрос, никак не связанный с Дителом: «Как же он докатился до такого?».

Всегда понимающий, верящий и главное – не бросающий своих друзей в беде Йо Асакура, рождённый под светлой звездой, дарующей силу другим, стал эгоистичным упрямцем, который не слышал ничего, кроме собственной обиды. Да, говорить о том, что шаман не имел права обижаться, глупо и несправедливо, ведь все мы люди, и все мы желаем спокойствия и счастья своей душе и сердцу. Однако не видеть ничего, кроме своей правды, едва не толкать друга на самоубийство, которое лучше назвать «ради прощения жертвоприношением себя же», – это всё ужасная и тёмная сторона Асакуры, которую он не хотел принимать. Он не такой. И никто и ничто не заставит его изменить самому себе.

Как он мог столько времени, пройдя через сотню трудностей и уже раз сто убедившись в искренней дружбе даузера, упрямо не замечать его существования? Вместо того, чтобы помочь другу справиться с угрызениями совести, он настойчиво продолжал добивать его своей жесткой непреклонностью. И после этого Дител-то эгоист? Нет. Йо было противно. Противно от самого себя, опустившегося на дно низких чувств, и в то же время страшно, ведь он едва не допустил одну из страшнейших вещей, которая только могла случиться. Именно он едва не убил собственного... друга.

– Предлагаю обмен, Люцифер, – спустя довольно продолжительное молчание послышался хриплый голос Асакуры, который всё также прятал глаза за чёлкой и, кажется, был уверен, что великий и ужасный демон слышит его, как и все здесь присутствующие. – Забери мою душу вместо его.

Асакура – один из немногих людей, способных заставить других поверить в себя и свои силы, подняться, если на ухабе жизни вы споткнулись, и самоотверженно идти дальше, однако, несмотря на довольно долгое влияние имени великого шамана на героизм девушки, Анна становилась всё слабее и слабее. Её вера в хэппи энд никогда и не была сильной в отличие от веры в самого Йо, который, безусловно, преодолеет все препятствия и, как это обычно и бывало пять лет назад, спасет положение.

Только вот проходили дни и часы с момента отбытия из деревни Добби, а напряжение и волнение становилось только сильнее. Не было ни малейшей тростинки по «дороге», чтобы зацепиться и подкрепить неоспоримыми доказательствами свою беспочвенную веру.

Время летело очень быстро, тем самым будто бы подгоняя неизбежный конец, и молодая девушка, стоящая на самой высокой точке каменного города, – на длинном балконе высокого павильона, который открывал вид на бездонную пропасть внизу – не имела ничего, кроме надежды: ни мыслей, ни эмоций, ни плана.

– Анна, почему ты здесь? – внезапно вторгся в её личное пространство голос парня, который подошёл к ней так тихо, как мышка, и положил свои ладони ей на плечи, предпочтя остаться за спиной любимой жены. – Что-то случилось? – убедился в своём бессмысленном вопросе Генрих, когда медиум никак не отреагировала на его появление и все также гордо продолжала смотреть вниз.

– Мне неприятно общество твоей шавки, – с неким раздражением в голосе, сама толком не осознала собственных слов Анна, лишь позволив себе настоящей покинуть темницу годового заключения. Она устала притворяться мудрой и благородной барышней, которую полюбил Генрих. Пусть увидит её настоящую, пусть начнёт в ней сомневаться. Анне было уже всё глубоко фиолетово и серо-буро-малиново. – Ты ведь обещал, что он больше не появится рядом со мной, – единственное, что могла сделать медиум в своём положении, так это хоть как-то повлиять на доверительные отношения Шварца и Вольфа. Хотя, что ей это даст, девушка сама толком не знала. Просто ей было приятно разрушить иллюзии Вальдемара о собственной непобедимости.

– Я этого не обещал, – спустя недолгое молчание выдержанно прозвучал за спиной голос нелюбимого мужа, и, судя по этому холоду, а ещё потому, что его руки медленно сползли с её плеч, Шварц был весьма ошарашен словами жены и вместе с тем категорически не воспринимал эти упрёки как заслуженные. – Я говорил, что разберусь с тем, про что ты мне рассказала.

– Ну и что? Разобрался? – снова властный упрёк, и брови аристократа больше не смогли держаться на уровне, показывая выдержку. Он лишь слегка нахмурился, но даже этого уже было достаточно, чтобы лишь при одном взгляде на него понять и ощутить на себе его неодобрение.