Студентка с обложки

— Не беспокойтесь, спасибо! Мне здесь нравится.

Она улыбается.

— Что ж, милочка, тогда не буду мешать. Если что-то понадобится, скажете.

— Спасибо.

— Значит, питаете слабость к британцам!

Произнесено с шотландским акцентом. Я поднимаю глаза и вижу высокого мужчину. На вид лет тридцать пять. Темные глаза. Непослушная шевелюра. Небритые скулы. Джинсы. Плащ. Красавчик.

— А кто нет?

Мои пальцы с треском открывают титульную страницу «Тристрама Шенди». Не услышав ответа, поднимаю глаза. Прекрасно. Просто прекрасно. Ушел. Сегодня хоть что-нибудь у меня получится?

Я передергиваю плечами, словно стряхивая обиду, и начинаю сосредоточенно рассматривать книги. Я натыкаюсь на настоящие сокровища: «Ночь ошибок» с интересным шрифтом, совсем не страшная иллюстрация к «Франкенштейну», миссис Малапроп, которая опять села в лужу, и… О-о-о! «Эвелина». Я читала ее прошлым летом. Я смеялась. Я плакала. Я не могла ее отложить.

Беру книгу в руки.

— Фанни Берни? Вы только что пищали по поводу Фанни Берни?

Не бейся так часто, сердечко… Красавчик вернулся и улыбается из отдела поэзии девятнадцатого века.

Я улыбаюсь в ответ.

— Не трогайте Фанни, — говорю я. — Я ее обожаю.

— Мне бы и в голову не пришло тронуть Фанни! — говорит он с притворной серьезностью, и я ясно вижу, какие темные и красивые у него глаза.

Не могу придумать в ответ ничего умного, равно как и неумного, и берусь за Ричардсона. Прочитав одну из триллиона сцен, в которых Памела чудом сохраняет добродетель, я перехожу к Филдингу. Кто-то дотрагивается до моей лопатки.

Ах! А, продавщица…

— Взяли «Тома Джонса», да, милочка? — Она с улыбкой смотрит на мою находку. — Настоящая классика.

— Верно, — говорю я и, поскольку на меня смотрят, добавляю: — Пасторальная и вульгарная — восхитительная смесь.

Владелица книжного магазина восхищенно улыбается: «Не вся молодежь плохая!»

— Это верно, милочка! Завернуть?

К несчастью, у книги оторвался переплет. Я спрашиваю, нет ли других экземпляров.

— Ах, нет, милочка, простите. «Том Джонс» бывает редко, — говорит она, — но у меня где-то есть «Эмилия» и «Абрагим Эдамс», если любите Филдинга…

— Нет, спасибо. Только «Тома Джонса».

Она смеется.

— Любите негодяев, да?

— Ну что вы!

Я беру только «Эвелину». Когда продавщица выбивает чек, я верчу головой в предвкушении критической беседы о негодяях или Фанни, но, увы, Великий Шотландец пропал.

Благодаря твердости то ли моего тона, то ли мышц живота стычка с Сигги принесла явную пользу. Мои собеседования уже приличнее, и вскоре, о радость, я получаю первый заказ: модный разворот для «Лондон таймс». Разворот, как ни странно, посвящен серфингу, и я все утро резвлюсь в студии фотографа в черно-зеленом гидрокостюме, стараясь не заехать длинной доской по лицу Честера, невероятно бледного мужчины-модели из Лидса. Газета — это самое худшее. Платят как за редакционный материал, но из-за плохого качества печати фотографии в портфолио не используешь, даже если очень хочется.

И все-таки ты «на виду», как говорит Сэм, когда я отдаю ей квитанцию.

— И триста фунтов будут нелишними… Да, Эм, солнце, не забудь свой пакет!

— Какой пакет?

Ручка Сэм, изжеванная металлическими челюстями, утыкается в картотечный шкаф, где действительно лежит пакет из коричневой бумаги, перевязанный бечевкой. Я стаскиваю пакет вниз — тяжелый. Сверху написано:

Мисс Эмили Вудс, «Антракт»

— Ишь, какой почерк! — Кейт отставляет цветистый заварочный чайник подальше и зарывается носом в кое-как завернутый мною пакет. — Четыре книги в кожаном переплете! — восклицает она. — Нет, погоди — одна книга в четырех томах. «Том Джонс»? О-о, обожаю «Тома Джонса».

— Я тоже!

— И фильм хороший, — продолжает Кейт. — А ты знаешь, что… он получил Оскара? — хором заканчиваем мы.

Мы обе хихикаем. Не прошло и получаса, как я отправилась в одиночное плавание по «Кемден-маркету», и я очень расстроилась из-за нашей ссоры и побежала ее искать. Я так обрадовалась, что мы опять подруги, что похвалила странное белое платье, которое Кейт как раз примеряла.

Кейт ахает, прикладывая руку к корсажу этого самого платья.

— Эмили, это третье издание… — медленно произносит она.

— Знаю.

— Напечатанное в тысяча семьсот сорок девятом году.

— Знаю.

— …то есть оно очень ценное!

— Знаю!

Она с изумлением смотрит на меня.

— И ты понятия не имеешь, кто его прислал?

— Ни малейшего!

— Визитка?

— Не нашла.

— Должна быть! — Кейт берет первый том и начинает осторожно перелистывать страницы. — У тебя хоть какие-то зацепки есть? Хоть что-нибудь?

Я рассказываю ей о книжном магазине.

Она переворачивает коробку вверх дном и трясет. Ничего.

— Так ты купила одну книгу…

— Да, «Эвелину». Но она стоила восемь фунтов — не как эти!

— «Эвелину»? — Кейт недоумевающе пожимает плечами. — В первый раз слышу.

— А шотландец слышал, — напоминаю ей я. — Он знал, что ее написала Фанни Берни.

— Шотландец симпатичный?

— Да. Постарше нас, но симпатичный. Нет, просто роскошный!

— Опиши.

Я описываю его в общих чертах, но Кейт с трудом его представляет, и мне приходится опуститься до сравнения со знаменитостями.

— Нечто среднее между Кэри Грантом и Шоном Коннери.

— Ну, ладно. Можно сказать, удовлетворяет критериям «роскошности». Ну, очевидно, он и отправитель, этот Шон Грант…

— Мне больше нравится Кэри Коннери.

— Этот Кэри Коннери. Он просто спросил твои данные у продавца.

— Но в этом все и дело! — восклицаю я так громко, что подпрыгивает все на нашем столике, а также парочка, сидящая за нами. — Я не давала ей своих данных!

— Ты уверена? — скептически спрашивает Кейт.

— Абсолютно! Я заплатила наличными. И вообще, я бы дала ей адрес Эдварда, а не «Антракт» — ни за что! Я до сих пор стараюсь не произносить это ненавистное название!

— А «Эвелина» у тебя с собой?

Я достаю покупку из сумки. Кейт пролистывает ее.

— Итак, в тот день в книжной лавке были только… — она читает закладку… — Эдвина Семпл, владелица магазина «Незабытые страницы», и Кэри Коннери. Значит, это один из них.

— Великолепно! — фыркаю я. — Если учесть, как мне везет все лето, придется решать вопрос с восьмидесятилетней Эдвиной, которая шлет девушкам дорогие подарки.

Кейт закатывает глаза.

— Эмили, это шотландец! Поверь мне! Он как-то ухитрился тебя выследить, я точно знаю! — Кейт медленно проводит рукой по мягкой коже, по толстым позолоченным буквам. — Причем прямо перед твоим днем рождения! Если он так начинает, представляешь, каким будет следующий подарок?!

Глава 17

ТОРТЫ И ТЕРПЕНИЕ

Эдвард незаметно проскальзывает в кладовку и через несколько секунд появляется с малиновым тортом-корзиночкой, круглым и сияющим, с хрустящей золотистой корочкой и рядами блестящих рубиново-красных ягод под тонким слоем глазури.

— Как красиво! — ахаю я.

— С днем рождения! — Эдвард ставит торт передо мной.

Все поют. Я задуваю свечи, Рут подсчитывает их, шевеля губами.

— Постой, тебе, что… Тебе пятнадцать?!

— Нет.

— У меня кончились свечки, — объясняет Эдвард, быстро убирая огарки.

— А… Так сколько тебе?

— Девятнадцать.

Вивьен бросает сандалии на пол и водружает голые ступни на пустой стул.

— Мой нью-йоркский агент всегда говорит: «Нет обложки в двадцать один — иди работать в магазин», так что тебе остается всего два года.

Рут чуть не падает со стула.

— Не может быть! — ахает она. — Мой агент говорит: «У кого обложка в двадцать, можно дальше не стараться!»

— У меня три обложки! — говорит Вивьен.

— У меня две!

Когда мои соседки наконец перестают мериться бицепсами, Рут хлопает меня по плечу.