Любовь и небо (СИ)

Холодным зимним утром поезд благополучно дошёл до места назначения. Несмотря на пасмурную погоду, настроение у всех было отличное. Прежде, чем разбежаться по домам, мы ещё раз уточнили время и места встреч друг с другом. Вовка Забегаев жил от меня почти рядом, Дружков – в получасах езды, а Девин – в Копейске, небольшом шахтёрском городке Челябинской области.

У Дружкова через неделю ожидалась свадьба, и он с каждого взял слово, что мы обязательно будем участвовать в его торжестве.

– Я вам приглашения пришлю, – пообещал он, когда мы вышли на привокзальную площадь.

В десяти минутах от станции жила моя сестра Мария, можно было бы забежать, но после некоторых колебаний я всё же решил взять курс на отчий дом.

Подхватив небольшой серенький чемоданчик, я бодро зашагал через знаменитый на всю округу своим криминалом Порт, давший начало современному городу. Построенный в восемнадцатом веке как пересыльный пункт для каторжан, он был расположен в небольшой впадине, и видимо по этой причине получил название Челяба, что в переводе с башкирского означало «яма». Потемневшие от времени бревенчатые дома хранили за своими стенами немало жутких историй и пользовались дурной славой. Это была зона повышенной опасности не только для детского здоровья. Наша барачная пацанва, закалённая в междоусобных драках, и та избегала появляться в здешних местах в одиночку. Портовые отлавливали смельчаков, очищали карманы и нещадно лупили.

Вражеские тылы я миновал без приключений. В светлое время здесь было относительно тихо.

А вот и трамвайная линия – граница, разделяющая сферы влияния портовых и барачных. Дальше – снежное поле, на краю которого виден мой дом. Взглядом я отыскал наши окна, слегка прикрытые ветвями деревьев. Эти яблони лет шесть назад я тайком экспроприировал у хозяев плодово – ягодной станции. Растения прекрасно прижились и ещё при мне дали первый урожай. Теперь они заметно подросли и сравнялись с коньком барачной крыши, с которой в детстве мы с удовольствием прыгали в снежные сугробы.

Словно верблюд, почуявший воду, я прибавил шагу и через пять минут, заметно волнуясь, уже стучал в знакомую до мелочей родную дверь. Лязгнула щеколда самодельного запора, и на пороге появилась мама. Чуть пополневшая, в тёмно – синем платье и в цветастом переднике, она в первый момент не узнала человека в военной одежде. Улыбаясь, я шагнул вперёд, и она припала к моей груди и заплакала:

– Господи, как тебя долго не было!

Я легонько гладил её чёрные кучерявые волосы, подёрнутые сединой, и был счастлив от мысли, что есть место на земле, где меня всегда ждут и всегда рады.

– А где же отец, где Юра? – спросил я её, осматриваясь.

– Да где же им быть, если не на работе и в школе. К вечеру все соберутся.

Несмотря на протесты, мать приготовила на скорую руку популярные уральские пельмешки. Как же иначе? С дороги человек. И пока хлопотала у плиты, мы, перебивая друг друга, делились новостями. Ей всё было интересно: и про инструкторов, и о быте, и о товарищах, и о питании и о самолётах. Об авариях я умолчал, полагая, что с её эмоциональным характером подобная информация может повредить.

За разговорами время бежит быстро. У каждого из нас была ещё куча вопросов, когда в комнату ворвался Юрик. Швырнув портфель на кровать, он кинулся мне на шею и осыпал поцелуями:

– Здравствуй, братишка! Ух, как здорово, что приехал! А я ждал – ждал, да все жданки проел. Ну, рассказывай…

– Наговоритесь ещё, – перебила его мать, довольная бурной встречей сыновей. – Садись к столу, тебе через час во Дворец идти. Он же у нас в музыкальной школе обучается, – это уже ко мне, – не забыл?

– Да ну её к чёрту, чтоб она сгорела. Наказание какое-то. Все, как люди, на улице, а ты не моги. Сиди, как приклеенный, и пиликай. Не пойду!

– Я тебе не пойду! – пригрозила мать. – И не чертыхайся! Мал ещё.

– А что, не правда, что ли?

– Может, и правда. Только я тебя, дурачка, вывести в люди хочу. Вон, посмотри на Иван Лексеича. Так играет, что заслушаешься! И от людей почёт и уважение, и на свадьбах подрабатывает. Какой ни на есть, а прибыток в доме.

– Да хватит тебе, вечно ты меня носом тычешь в дядю Ваню.

Не знаю, чем бы закончилась перепалка, но я тоже вставил слово и поддержал мать:

– Коней на переправе не меняют, Юра. Раз уж запрягся, тяни лямку до конца. Кто знает, что пригодится в жизни?

– Вот-вот, и ты туда же, – надулся Юрик, но быстро остыл и примирительно произнёс:

– Ладно, мам, наливай борща…

Весть о моём приезде быстро распространилась по участку и добралась даже до сестры. К нам потянулись мои старые друзья – братья Григоровы, Ванька Муратов, Витька Черепанов, Галка Куликова и даже Натка Воронина, с которой когда-то у меня был лёгкий флирт. Заглядывали и соседи, очень уж хотелось посмотреть на живого курсанта.

К вечеру всей семьёй нагрянули Евдаковы. Маша выглядела настоящей примадонной. В каждом движении, повороте головы, взмахе рук угадывалось изящество и вальяжность. Её муж, крепко сбитый, подвижный и весёлый человек, явился в форме, полагая, очевидно, что двое военных за столом смотрятся лучше. Из уст Александра Михайловича тотчас посыпались анекдоты. Знал он их великое множество и на любую тему. А его дочка Люсенька, восьмилетнее очаровательное создание из бантов и кружев, уже сидела на моих коленях, смаковала конфету и делилась новостями из второго «А» класса.

Вскоре пришёл с работы отец. Он почти не изменился, был такой же стройный, сдержанный, неторопливый. Мы крепко, по-мужски, обнялись, троекратно расцеловались, он отстранился и с гордостью произнёс:

– Ну, хорош, ну, орёл! Мать, накрывай на стол, праздновать будем.

За рюмкой снова пришлось повторить свой рассказ о курсантской жизни и всех её перипетиях. В глазах у слушателей виделся неподдельный интерес, я находился в центре внимания, и только племянница Люська игнорировала наши разговоры, с увлечением играя с куклой, которую я привёз ей в подарок.

Как всегда, отец быстро захмелел, стал куражиться и снял с себя рубашку. Жарко ему стало.

– А что, мать, давай-ка споём нашу любимую. Для гостей дорогих. Не дрейфь, я подтяну, – подмигнул он жене поощрительно.

Откашлявшись, мама встала из-за стола и начала, подбоченясь:

– Коперник целый век трудился,

Чтоб доказать Земли вращенье.

– Дурак, он лучше бы напился,

– подхватил третью строчку отец в унисон с запевалой, обняв её за покатые плечи,

– Тогда бы не было сомненья.

Ах, наливай, брат, наливай,

– глядя на отца, импровизировала мать,

И всю до капли выпивай.

Ах, наливай полнее, брат,

– а отец ей в ответ:

– Ты знаешь, пить всегда я рад.

Певцы посмотрели друг на друга, словно советуясь, продолжать ли дальше, сделали многозначительную паузу, и задорно, с озорством и какой-то лихостью завели припев:

– По рюмочке, по рюмочке,

Тилим – бом – бом,

Тилим – бом – бом.

По маленькой, по маленькой,

Чем поят лошадей!

– Ап-чхи! – чихал отец понарошку, и мать отвечала:

– Будь здоров!

Тилим – бом -бом,

Тилим – бом – бом!

Ап – чхи! Будь здоров!

Тилим – бом – бом, бом – бом!

Гости восторженно аплодировали, и даже Люська появилась в нашей компании, привлечённая весёлыми голосами бабушки и деда.

Минут через двадцать отец вышел по лёгкой нужде и долго не возвращался.

– Сынок, присмотри за ним, – попросила мать, убирая со стола посуду. – Как бы в одной майке к друзьям не пошёл, с ним станется.

О его слабости обходить соседей в подпитом состоянии было известно всем. Трезвым он всегда сидел дома, и дефицит общения с окружающим миром восполнял, будучи навеселе.